Екатерина шульман – биография знаменитости, личная жизнь, дети

Политолог Екатерина Шульман: Кириенко — один из самых загадочных людей в постсоветской истории

Бывший премьер-министр и глава Росатома, выходец из “Союза правых сил” Сергей Кириенко получил должность первого замглавы администрации президента России. Его предшественник на этом посту Вячеслав Володин стал спикером Госдумы. Эти перестановки могут иметь далеко идущие последствия, считает политолог Екатерина Шульман.

Почему Кириенко

Если приглядываться к чьей-то политической биографии, то Кириенко — один из самых загадочных людей в постсоветской истории.

Действительно, человек, имевший какой-то смутный либеральный анамнез, который 11 лет просидел на должности главы Росатома — государственной корпорации, которая связана со сверхсекретными областями, и которая уж точно должна быть вотчиной спецслужб и сотрудников спецслужб, а не каких-то там либералов.

Как там у Козьмы Пруткова — “хочешь быть красивым, поступи в гусары”. Хочешь быть мудрым и загадочным администратором — займи государственную должность при высоких ценах на нефть. Чрезвычайно легко было во времена Суркова быть удивительным, притягивающим к себе взоры постмодернистом и мастером всяких комбинаций, когда проводить эти комбинации было очень легко и никто не сопротивлялся.

Денег у государства было много, другие политические акторы в политическом пространстве отсутствовали, поэтому можно было комбинировать на здоровье. Занимайся постмодернизмом – не хочу.

Уже при Володине было сложнее. И при нем применялись с одной стороны более линейные, с другой стороны — вроде как более в рамках публичного и легального политического пространства, что можно поставить ему в некоторой степени в заслугу.

Заместитель главы администрации президента по внутренней политике — это по нашей аппаратной традиции тот человек, который де-юре или де-факто будет возглавлять штаб президента на президентских выборах.

Время назначения Кириенко говорит нам о том, что именно это является приоритетом. Когда пройдут выборы, кто будет баллотироваться — этого мы пока не знаем. Мы только слышим постоянный гул внутри властного улья.

Гул обсуждений, самых разнообразных сценариев, которые еще позавчера бредовыми, а вчера странными, сейчас уже стали предметом ежедневного обсуждения.

Это попытка системы найти со стороны знакомых, потому что она не может привлекать аутсайдеров, она боится новых людей. С другой стороны, как ей кажется, эффективных исполнителей.

Людей, которые в этих новых суровых условиях внешних и внутренних вызовов и окончания эпохи сладкой административной жизни, когда всё было просто, все было исполнимо, реальность была податлива.

Сейчас она стала менее податлива.

Система ищет людей, которые в этих условиях способны с минимальными затратами выполнять поставленные задачи.

Чтобы электрички ходили, таможенные пошлины собирались, график президента исполнялся, Государственная Дума без какого-то ярко выраженного позора принимала законы, и политический сегмент вел себя прилично по понятиям системы. И чтобы все это не обходилось слишком дорого. В этом я вижу целеполагание.

Почему уход Володина в Думу — это еще не понижение

Сейчас стоит вопрос: кто кого будет курировать, если я правильно понимаю. Сможет ли Кириенко курировать Володина, или тот захочет общаться с президентом напрямую, с главой администрации президента напрямую, с председателем правительства.

Если благодаря персональным амбициям нового спикера удастся вывести Госдуму из-под этого откровенного довольно постыдного уровня согласований, когда замглавы администрации руководит или пытается руководить тем, что в Думе происходит, это будет очень хорошо.

Неважно, у кого будут какие мотивы, важно кто объективно служит делу социального и политического прогресса, даже если он не подозревает об этом.

Спикер госдумы — это де-юре четвертый человек в государстве. По идее, он должен общаться с президентом и премьером напрямую, а не с чиновниками администрации президента.

Если он сможет на этот уровень выйти и одновременно забрать себе в Госдуму ряд функций, которые непонятно почему принадлежат администрации президента, это будет очень хорошо. Например, общение с партиями, в том числе непарламентскими.

Или взаимодействие с общественными организациями, в том числе на региональном уровне.

Это будет гораздо более здоровая ситуация, чем мы имели раньше. Чрезмерные раздутые функции администрации президента, совершенно закрытой структуры, непрозрачной, никому не подотчетной, относительно которой неизвестно, что там происходит — это не очень хорошо. Если мы будем от этого уходить — это само по себе хорошо.

Кто будет лицом новой Госдумы

Что касается депутатов, то мне нравится распределение постов в комитетах. Объединение двух комитетов (по конституционному законодательству и по гражданскому и уголовному законодательству — НВ) под Павлом Крашенинниковым мне кажется вполне правильным решением.

Вообще председатели комитетов в основном выглядят неплохо. Видно стремление, как это называется на бюрократическом языке “создать рабочую обстановку” в парламенте.

В каждом созыве всегда есть 80-100 человек, которые и занимаются законотворческой работой. Отчасти это люди, унаследованные от предыдущих созывов, опытные депутаты, те, кто годами этим занимается.

Частью это новые люди, которые пришли и имеют некую профессиональную специализацию и хотят заниматься этим.

Наш общий интерес состоит в том, чтобы они сидели в комитетах, потому что вся работа в Думе происходит через комитеты. А те, кто хочет выступать в оригинальном жанре — пусть выступает. Опять же, у них не будет особенных возможностей для того, чтобы воплотить свои ценные идеи в жизнь.

Ирине Яровой не досталось значимых должностей, а стала вице-спикером. Должность председателя комитета по безопасности и должность рядового вице-спикера — это совершенно разные вещи. Вице-спикер имеет значение только первый, тот, кто отвечает за повестку, за законотворческое планирование. А все остальные – нет.

Депутат Железняк был вице-спикером в прошлом созыве, сейчас будет Яровая. Комитеты — это серьезно, через комитеты проходят законопроекты. То, что там сидят люди без ярко выраженных странностей — это нельзя не приветствовать.

Источник: https://www.currenttime.tv/a/28034142.html

Политолог Екатерина Шульман о том, что было, что будет и чем сердце успокоится

Сегодня в «Открытом университете» стартовал новый курс Екатерины Шульман, посвященный новейшей политической истории России. «Афиша Daily» поговорила с Шульман о публичной политологии, традиционных ценностях, прогрессизме, одичании и формировании гражданского общества

Курс Екатерины Шульман уже доступен на сайте “Открытого университета”.

— Как у нас дела с публичной политической мыслью? Еще недавно люди, которые называли себя политологами, были, как правило, так или иначе ангажированы.

— Дело не в ангажированности, на мой взгляд, а в наличии или отсутствии академических квалификаций.

Нельзя сказать, что у нас нет политологов, а одни какие-то сплошные проходимцы. Более того, в последние года два-три, мне кажется, стало более заметно присутствие академических людей в прессе. Те, кто занимается философией, коммуникациями или вот политической наукой, комментируют текущие события со своей научной колокольни.

Есть специальные площадки для этого в СМИ: в РБК, «Ведомостях», в Republic, на сайте Центра Карнеги.

Вообще, у нас происходит буквально интеллектуальный ренессанс. Достаточно много образованных людей, очень большой спрос на интеллектуальную продукцию и достаточно большое количество площадок — спасибо интернету и вообще новому информационному веку. Благодаря этому у нас просто какой-то взрыв всего. Очень много людей пишут очень много интересных вещей.

Сложится ли это все потом в какое-то более фундаментальное научное осмысление, я пока не знаю. Но рост спроса и, соответственно, предложения всякого рода просветительства побуждает людей идти дальше.

Вот делаешь ты курс публичных лекций, скажем, по политической истории 90-х, как Кирилл Рогов в «Открытом университете».

Это поднимает тебя на новый уровень обобщения, и дальше из этого может родиться, например, книжка.

— Раз уж мы про осмысление. Существуют ли вообще лево и право? Ну то есть понятно, что есть люди, которые называют себя левыми и правыми, но при этом каждый что-то свое под этим подразумевает.


— Сейчас происходят такие волнения в политической мысли: мол, если Бога нет, то какой же я штабс-капитан; если Трамп — президент, то где же левые и правые. Может быть, политическое лево и право — это вообще устаревшая концепция.

И в Европе то же самое: есть новые правые, правые популисты — они какие-то не такие, как прежние правые, они вроде как не консерваторы, а вовсе даже в каких-то местах радикалы. В общем, не похожи они на то, что мы привыкли подразумевать под правыми.

С одной стороны, все меняется, и понятийный аппарат марксизма и предыдущей промышленной революции действительно не очень прикладывается к современным реалиям. С другой стороны, такого рода дефиниции полезны.

Если мы скажем, что ах, у нас все тут смешалось в доме Облонских, нет ни лева, ни права, ни верха, ни низа, — это капитуляция перед реальностью. Классифицировать нужно — это необходимо, чтобы описывать, осмысливать и понимать.

Но надо признать, что любая классификация — это упрощение.

Что действительно уходит в прошлое — так это большие идеологические партии по образцу XIX века, партии с глобальной программой на все случаи жизни. Новые партии, даже если они называются так же, как старые, — это скорее союзы для решения конкретной проблемы.

Например, против мигрантов, за зеленую энергетику, за права женщин, против глобализации, за протекционизм.

Людей не волнует философская концепция или идеологическая платформа, их волнуют проблемы: понаехали мигранты, дорогое отопление, террористы лютуют, нас не уважают в мире.

— Вы регулярно пользуетесь словом «система» и сами охотно уподобляете систему гоббсовскому Левиафану. Расшифруйте, пожалуйста, что вы под системой подразумеваете.


— Для меня политическая система — это черный ящик по Дэвиду Истону. Этот классик политической науки впервые применил методы системного математического анализа к политическим процессам.

Его схемка очень проста, но вместе с тем очень наглядна.

В системе — черном ящике — происходит процесс принятия решений. С одной стороны в этот черный ящик поступают запросы, а с другой выходят решения. Внутри него происходит переработка одного в другое.

Черный ящик плавает в общественно-политической среде, и в нее же попадают принятые решения. Там они вызывают реакцию, реакция формирует новый запрос, запрос — новое решение. Этот процесс бесконечен. Пока группы интересов и акторы обращают свои запросы к системе, она функционирует. Когда начинают обращаться со своими нуждами куда-то в другое место — политическая система разваливается

Внутри ящика не то чтобы постоянно кто-то сидит — туда могут попадать различные группы влияния. Предмет исследования политической науки — как выглядят эти группы, что они могут, каким образом изменения в структуре потребления вызывают к жизни новую группу давления, и она в свою очередь начинает влиять на политическую систему, вынуждая ее принимать решения, выгодные для себя.

— Например?

— Например, такая неочевидная вещь. В течение 2000-х годов покупательная способность населения непрерывно росла, поскольку росли доходы граждан. Россия покрылась сетью супермаркетов, торговых центров. На аграрном юге заново появилось сельское хозяйство, которое частично в конкуренции с импортом обслуживало весь этот спрос.

Сложилась специфическая политическая культура этих южных аграрных регионов. Появился ретейл как могучая, богатая, влиятельная экономическая сфера. И они, аграрии и ретейлеры, к концу 2000-х — началу 2010-х поняли, что им было бы выгодно монопольное положение на рынке. То есть появились достаточно сильные ресурсные группы, заинтересованные в изоляционизме.

Из этого, конечно, не следует, что армия ретейлеров, министр сельского хозяйства и губернаторы Краснодарского и Ставропольского краев, объединившись, пошли и завоевали Крым.

Но частичная изоляция, в которой оказалась Россия после присоединения Крыма, им выгодна, поскольку вообще выгоден изоляционизм, защита от конкуренции с иностранными продуктами, с иностранной едой, которая лет десять назад доминировала на нашем рынке.

Подробности по теме

Читайте также:  Мария семенова - биография знаменитости, личная жизнь, дети

Можно ли верить политикам? Объясняет политолог Екатерина Шульман

Можно ли верить политикам? Объясняет политолог Екатерина Шульман

— Среди заявленных тем вашего курса есть «Скелет Левиафана» — про ту часть государственной системы, которая наиболее близка людям: ЖКХ, больницы, школы, паспортные столы и т. д.

Есть ли у российского гражданина выигрышная стратегия взаимодействия с этими учреждениями? Лучше беспрекословно подчиняться, или раздавать взятки, или качать права?

— Нужно сочетание двух вещей, которые, к сожалению, редко встречаются в одном человеке. Но их можно в себе воспитать. Во-первых, информированность.

Применительно к взаимодействию с государством это называется правовой культурой. Вы должны знать, кто может и должен сделать то, что вам надо, какие у вас и у того или иного учреждения законные права и обязанности. Это вам понадобится для отстаивания своих прав и отражения возможных атак и давления со стороны госструктур.

Если вы совсем сенсей 80 уровня, можете попробовать даже что-то вам положенное у государства получить.

Во-вторых, надо искать возможности не участвовать и не зависеть. По возможности сепарироваться от Левиафана. Не вставать на конвейер, потому что если встанете — вас понесет, и слезть уже не получится, там остается только слушаться и надеяться на лучшее. Что касается, например, ЖКХ, это, конечно, трудно: сами себе вы, конечно, отопление, водопровод и канализацию не обеспечите.

Впрочем, есть жилищное самоуправление, но это способ трудный, опасный — он ставит вас в зависимость от других людей, ваших соседей и организаций, оказывающих услуги. Но если вы откажетесь лечиться в бюджетной поликлинике или рожать в бюджетном роддоме, вам ничего не будет, хотя в это трудно и страшно поверить.

Может показаться, что тут вопрос только в деньгах: есть деньги — есть хорошее обслуживание, нет — нету. Но гораздо важнее вот что: чем больше вы знаете, тем вы защищеннее и тем в конечном счете дешевле вам обойдется та же самая услуга. Если вы ничего не соображающая жертва, вас разденут в ходе так называемого бесплатного лечения.

Если вы знаете, чего хотите и где это взять, — вы вылечитесь и благополучно родите, не продавая последнюю квартиру.

Не надо, конечно, оказывать абсурдное сопротивление. Но осознавайте свой интерес: не порадовать чиновников, врачей или учителей послушанием, а получить то, что вам надо, — и больше с ними не взаимодействовать.

— Я, допустим, могу себе позволить адвоката, налогового консультанта и частную медицину.

Но 13% с моей зарплаты все равно снимут и отдадут тем самым полицейским, столоначальникам и врачам в бюджетных больницах, которые потом мне и моим ближним будут хамить с порога, когда мы придем за какой-нибудь справкой.

— Да, это все правда.

Мало того что мы содержим эту машину — мы еще должны тратить свое время, ресурсы, умственные способности на то, чтобы защититься от нее. Мы несем двойной налог. Это называется неэффективное государство или, на языке политолога Владимира Гельмана, недостойное правление.

— Что возвращает нас к политической истории России последних 20–30 лет. Как мы к этому недостойному правлению пришли? Где свернули не туда?

— В самой первой своей лекции к этому курсу я говорю, что мы будем пытаться уйти от метафоры предопределенного пути и поворота не туда. Я считаю, что исторический процесс и, соответственно, политический процесс непрерывен.

Есть моменты, когда изменения накапливаются, количество переходит в качество — и трансформация становится всем заметна. Катастрофы, конечно, случаются, но и они строятся по этому же рецепту. ХХ век отличался античной ужасностью: пьеса кончается тем, что гибнет герой, гибнет хор, гибнут зрители, а театр обрушивается.

Обычно бывает не так, и есть ощущение, что ХХI век будет отличаться большим континуумом.

Метафора пути или колеи, как и всякая метафора, плоха тем, что она визуализируется в нашей голове и начинает определять наше мышление. На самом деле нет никаких путей. И поэтому самые роковые моменты — это моменты, которые современники, может, и не заметили, потому что очень много всего параллельно происходило.

— Вы историко-политически оптимист или пессимист?

— Вот эти термины еще хуже, чем лево и право. Они вообще непонятно что означают. По-моему, оптимистом называют всякого человека, который говорит быстро и бодро, а не медленно и уныло. При этом содержание речей как-то теряется за темпом.

Если мы называем оптимистом человека, который считает, что развитие человечества скорее идет в хорошую сторону, а пессимистом — того, кто считает, что в плохую, то это тоже не очень далеко нас уведет. Мало того что в любом общественно-политическом процессе есть хорошие и плохие стороны. Иногда то, что хорошо современникам, оказывается плохо для потомков — и наоборот.

Вот есть знаменитая концепция имени Стивена Пинкера, а также имени объективной реальности: глобальное снижение уровня насилия. Это то, плодами чего пользуемся мы все.

Увеличение средней продолжительности жизни, снижение детской и материнской смертности, изобретение антибиотиков, централизованное водоснабжение — то, что спасает нас от массового мора.

Уход, скажем так, за кулисы исторического процесса больших фронтальных войн между государствами первого мира. Понятно, что это благотворные вещи.

А если мы спускаемся ближе к земле и смотрим на процессы собственно социальные, то мы видим, что и тут есть оборотная сторона. Например, повышается чувствительность людей к правам детей. Нарушение этих прав, насилие над детьми становится все более и более неприемлемым.

Бить детей нехорошо — это уже консенсус, в странах первого мира пороть детей — уголовное преступление. Ценность ребенка многократно возрастает. Понятно, с чем это связано: с предшествующей волной модернизации, со снижением рождаемости и одновременным снижением детской смертности.

Рождается меньше детей, меньше их умирает — каждый ребенок дороже стоит. Что в результате? Дети фактически становятся общественным ресурсом. Общество — а на практике государство, поскольку оно обладает соответствующим инструментарием — решает, какие родители хорошие, а какие плохие.

И распределяет детей от плохих родителей к хорошим. Неприкосновенность семьи ушла и больше, похоже, не вернется.

— Но входит Елена Мизулина…

— Входит много кто.

Входит Елена Мизулина; входит ювенальная юстиция; входят социальные службы и служба опеки; входит некто православный, говорит: «Теперь я главный»; входят люди, которые смотрят, нет ли на ребенке синяка, а при виде синяка не отпускают ребенка из школы, а к вам домой приезжает полиция. Входят приемные семьи, входит коррупция в этой сфере — а поскольку это касается того, что для людей важнее всего на свете, деньги там могут быть большие.

Как-то мы переживем этот этап. Но ближайшее будущее будет у нас интересное в этом отношении. Мы, обобщенно понимаемое человечество, одновременно считаем своих детей своими, а не общественными, и не приемлем концепцию «Мой дом — моя крепость», не можем больше смиряться с властью pater familias (или mater familias, неважно).

Подробности по теме

«В России безразличные родители, особенно мужчины»: что мешает семейному счастью

«В России безразличные родители, особенно мужчины»: что мешает семейному счастью

— В таком случае что такое традиционные ценности?

— Мифологизированное прошлое. Картина какого-то былого быта, хорошего, куда хочется вернуться, но которого никогда на самом деле не было.

Что хотят сказать люди, рассуждающие о традиционных ценностях? Происходят быстрые изменения. Они нас пугают, они для нас некомфортны, мы хотим, чтобы их не было, чтобы было как «раньше». При этом «раньшесть» у каждого в голове своя и никакому реальному историческому периоду, понятно, не соответствует.

Это абсолютно понятный запрос. То, что я говорила про детей, и всякие прочие последствия социального прогресса — это же не просто дискомфорт, это жуткий ужас. Образ жизни многих людей буквально сносит бульдозером истории.

Рабочая белая Америка, которая находится под колесами этого бульдозера и испытывает этот ужас, — это она привела Трампа на трон.

Источник: https://daily.afisha.ru/brain/4377-politolog-ekaterina-shulman-o-tom-chto-bylo-chto-budet-i-chem-serdce-uspokoitsya/

Kwoman.ru: Екатерина Шульман: политолог с особым мнением | Отдых и развлечения за 09.10.2018 (Октябрь 2018 год)

Екатерина Шульман построила последовательную и достаточно успешную карьеру. Она отличается от многих своих коллег особым отношением к политической ситуации в России. Собственное мнение Екатерина свободно высказывает на различных площадках. Политологи и слушатели в большинстве своём ценят Шульман за её компетентность, подтверждённую учёной степенью.

Начало карьеры

Екатерина Шульман родилась в городе Туле 19 августа 1978 года. Девичья фамилия Екатерины – Заславская.

Своё первое образование она получила в лицее № 73, в который поступила в возрасте 14 лет. После успешного окончания учебного заведения Екатерина уехала в Канаду. В Торонто будущий политолог изучала английский язык в колледже Джорджа Брауна. В 1996 году, после окончания академического курса иностранного языка, Екатерина Шульман вернулась в Россию.

Местом её первой работы стало Управление общей политики города Тулы. Через три года она переехала в Москву, где получила должность помощника депутата Государственной думы. В это же время Екатерина Шульман является экспертом Аналитического управления Центрального аппарата нижней палаты парламента. В Государственной думе она продолжает работать до 2006 года.

Параллельно с 2001 года она проходит обучение в Российской академии государственной службы при Президенте РФ, где изучает политологию и политическое управление. Так закладывается основа карьеры, которую построит Екатерина Шульман. Биография дальнейшей жизниполитолога содержит более интересные факты.

Перемены в жизни

В 2006 году Екатерина увольняется и продолжает свою карьеру в частных структурах. С 2007 года новым местом её работы становится консалтинговая компания PBN Company, имеющая сегодня название PBN Hill+Knowlton Strategies. Здесь Екатерина Шульман получает должность директора по исследованию законодательства.

После четырёх лет сотрудничества с PBN Company она возвращается на работу в государственные структуры. Новым пристанищем Шульман стала Российская академия народного хозяйства и государственной службы при президенте России (РАНХиГС).

Ещё одно важное событие этого периода жизни Екатерины Шульман случилось в 2007 году – она вышла замуж.

Личная жизнь

Известно совсем немного информации о человеке, женой которого является Екатерина Шульман. Личная жизнь супругов остаётся практически незаметной. О муже Екатерины Шульман известно лишь несколько фактов: его имя – Михаил и он специалист по творчеству Набокова.

Образование Михаил Шульман получил, обучаясь в Литературном институте имени Горького. Он читает лекции на тему своей специализации, а также является автором нескольких публикаций, в том числе книги “Набоков: писатель, манифест”.

Муж Екатерины Шульман известен также своей непримиримой борьбой с махинациями в сфере недвижимости.

Являясь председателем ТСЖ дома, в котором он проживает вместе с женой, Михаил сам стал жертвой одной из таких историй.

Между соседями из-за чердачного помещения завязалась долгая тяжба, в ходе которой были не только угрозы, но и непосредственное причинение увечий. Михаилу пришлось лежать в реанимации и даже пережить кому.

В семье Шульман двое детей: дочь Ольга и сын Юрий.

Карьерные успехи

Работа в РАНХиГС позволила Екатерине Шульман добиться значимых успехов в карьере и науке. В 2013 году она защитила диссертацию и получила звание кандидата политических наук. В своей работе Екатерина Шульман исследовала влияние политических условий и факторов на изменение законотворческого процесса в России.

В 2014 году она становится доцентом кафедры государственного управления Института общественных наук РАНХиГС при Президенте РФ. Параллельно она является колумнистом газеты “Ведомости”, а также публикуется в интернет-издании Colta. Материалы Екатерины Шульман получают высокую оценку. В 2015 году она номинируется на премию “Политпросвет”.

Постепенно растёт известность и влияние, которым располагает Екатерина Шульман. “Эхо Москвы”, как радиостанция, становится одной из площадок, где политолог доводит до слушателей свою позицию о политической ситуации в стране. Там она становится достаточно частым гостем.

Политические взгляды

Проблемы зависимости законотворческого процесса от политической составляющей являются основной темой, которой занимается Екатерина Шульман. Политолог стала автором не только соответствующей диссертации, но и ряда статей и книг, в которых она рассматривает разные аспекты такой взаимосвязи.

В то же время известность Шульман принесло её особое отношение к политической системе, которая сложилась в России, как в государстве, основным источником дохода которого является использование природных ресурсов. Такие страны она называет гибридными.

Читайте также:  Александр роднянский - биография знаменитости, личная жизнь, дети

Теория о гибридных режимах

К особым признакам гибридной политической системы она относит имитационный характер демократических институтов в государстве и недостаточную мощь репрессивных инструментов, которыми оно обладает. Она считает, что именно такая ситуация сложилась в России.

Более того, Екатерина утверждает, что гибридная система ради своей устойчивости и выживаемости никогда не склонится ни к одной из этих двух противоположностей в полной мере, а главным источником её стабильности в таких условиях становится пассивное и одобряющее действия власти большинство.

В качестве яркого примера страны с гибридной политической системой, кроме России, она называет также Венесуэлу. Кроме того, к их числу она добавляет некоторые бывшие республики Советского Союза и небольшой ряд стран дальнего зарубежья.

Теория Екатерины Шульман вызвала живую дискуссию в среде политологов, что говорит о её пользе для развития политической мысли в нашей стране.

Источник

Источник: http://kwoman.ru/ekaterina-shylman-politolog-s-osobym-mneniem.html

Екатерина Шульман: Беда России – не в борьбе кланов..

Политолог рассказала Sobesednik.ru о том, почему Россия боится изоляции и стремится к дружбе с мировым сообществом.

В последнее время Россия снова вернулась в пространство мировой дискуссии. Несмотря на сохраняющиеся санкции, отношения между США, ЕС и Россией постепенно налаживаются.

Ранее Sobesednik.ru писал о визите в Москву госсекретаря США Джона Керри, в рамках которого должна состояться его встреча с Владимиром Путиным. Активный диалог США и России продолжился и после вывода основной части российских войск из Сирии.

Однако вынесение жесткого приговора в отношении украинской летчицы Надежды Савченко вызвало резкую критику мирового сообщества. На встрече с президентом Украины Петром Порошенко вице-президент США Джозеф Байден заявил о том, что о снятии санкций с России говорить пока рано.

Sobesednik.ru решил разобраться во внутренней и внешней политике России и обсудил с известным политологом, доцентом Института общественных наук РАНХиГС Екатериной Шульман основные угрозы для России, возможные альтернативы правящей власти и главную проблему российской выборной системы.

— Россия постоянно борется со всякими угрозами: террористами в Сирии, боевиками на Украине, оппозицией. Как вы считаете, в чем главная угроза России?

— Во-первых, процессы, которые вы назвали, достаточно разнонаправлены. Их трудно уложить в какую-то папку «борьбы с угрозами». Во-вторых, часто называется одна угроза, а борьба ведется совершенно с другой.

В частности, российская военная операция в Сирии очевидно и небезуспешно была направлена не против угрозы исламских боевиков, а против угрозы международной изоляции. Цель операции в Сирии — выйти из международной изоляции, в которую Россия попала по итогам 2014–2015 годов.

В этом отношении операция была успешна. Процесс переговоров с участием России оживился. К нам приезжает госсекретарь США Джон Керри, министр иностранных дел ФРГ. Вокруг нас снова закрутилась международная жизнь, чего мы и добивались.

Россия попыталась позиционировать себя в качестве международного актора, без которого не может происходить ни один политический процесс.

— А что касается отношений Украины и России?

— Насколько я понимаю, с боевиками на Украине мы уже не так сильно боремся. Весь процесс борьбы на данный момент свелся к процессу над Надеждой Савченко.

Приговор, который был вынесен, должен был удовлетворить чувства телевизионной аудитории, показать, что за гибель российских журналистов кто-то ответил.

Как этот сюжет будет развиваться дальше, предсказать сложно, но очевидно, что это будет уже менее гласно.

— Как вы думаете, почему Запад так активно отстаивает Надежду Савченко?

— Законы медийного пространства таковы, что какие-то люди или события становятся символами. Их символическая нагрузка превышает их реальную роль во много раз.

Не надо удивляться тому, что один политзаключенный часто становится символом всех политзаключенных, один сирота — символом всех неустроенных детей.

Кто-то выбирается символическим представителем того, что волнует общество, и говоря о нем, говорят о всей проблеме в целом. В этом смысле Савченко подходит на роль символа.

— В чем ее плюсы как символа?

— Она женщина. Она стойко держится, выразительно говорит. У нее запоминающаяся наружность. Так что она, конечно, символ.

— Символом чего, на ваш взгляд, она стала?

— Для российского федерального телевидения она символ карательных батальонов Украины и убийца журналистов. Для Украины она — военный герой. Для остального мира она скорее жертва несправедливости, жертва неправого суда.

Россия хочет, чтобы с ней поговорили

— Уходя от привязки к повестке дня в чем же вы видите главную угрозу для России?

— Изоляция — это действительно одна из худших вещей, которые могут произойти с Россией. К счастью, в полном смысле изоляция нереальна.

Степень нашей вовлеченности в мировую торговлю, мировую информационную сеть и мировые политические процессы такова, что мы не можем изолироваться.

Даже Советский Союз, который идеологически был приспособлен к роли «осажденной крепости», на самом деле не был полноценной автаркией. Но любые изоляционистские шаги — это то, что способно подтолкнуть Россию к деградации и отсталости.

Чем больше государство вовлечено в международные экономические и политические процессы, тем выше его шансы на демократизацию. Чем больше оно пытается изолироваться, тем быстрее придет к развалу или диктатуре — это данные политической науки, изучающей промежуточные — полудемократические, полуавторитарные — режимы.

— Как вы думаете, в России есть эта опасность?

— Я думаю, что наш правящий класс осознает изоляцию как угрозу. Антизападная риторика ему очень нравится. У нас сейчас у власти находится поколение 55+, для них антизападная, антиамериканская риторика — это милые слова из детства, привычная уютная парадигма. Но реальная изоляция на самом деле их пугает.

Если мы посмотрим на все шаги России на международном поле в последнее время, которые часто расценивают как стремление возродить Советский Союз или построить империю, мы увидим, что с большим основанием это можно назвать «принуждением к диалогу». Россия хочет не то чтобы подружиться, но она хочет, чтобы с ней поговорили.

Россия хочет, чтобы без нее нельзя было обойтись.

Это желание продиктовано инстинктом самосохранения системы. Методы достижения этой цели могут быть контрпродуктивными или иррациональными, но само стремление — здоровое. Россия не может позволить себе быть изолированной.

Евросоюз / Victor Lisitsin / Global Look Press

— Многими это стремление воспринимается как желание диктовать свои условия всему миру.

— Россия хочет быть частью мирового диалога.

Действительно, у нашего руководства есть советские представления о правильном мировом устройстве: вот есть две сверхдержавы, США и СССР, которые согласовывали между собой все, что в мире происходило (оставим пока вопрос, насколько такое представление соответствует тому, что на самом деле происходило в мире после 1945 года). Россия хочет тоже быть такой «второй сверхдержавой».

— А реальное положение дел соответствует амбициям России в этом вопросе?

— Это не совсем адекватно отражает ее роль в мировой экономике. Экономический вклад России в мировой ВВП невелик. Он, по оценкам Мирового банка на 2014 год, составляет 3,3% (для сравнения: Индия — это 6,83% мирового «экономического пирога», Япония — 4,40%). С тех пор, думаю, показатели эти еще снизились из-за падения курса рубля. Хвастаться тут нечем.

Как устроена политика в России: все наоборот

— Правильно ли я понимаю, что надеяться на статус сверхдержавы России не стоит?

— Стремиться участвовать в глобальных мировых процессах — это нормально, но Россия слишком дорого за это платит. У нас неадекватные для нашей структуры экономики военные расходы. В 2016 году их долю собираются сокращать, судя по тому, что мы знаем о планах правительства.

Но по принятому бюджету-2016 они составляли 4% ВВП. Это очень много: в США эта доля составляет 3,5%, в большинстве стран ЕС — около 2%, в Китае — чуть больше 2%.

При этом доля военных трат в расходах федерального бюджета составляла 15,7% в 2013 году, а в 2015 — 20,6%! То есть каждый пятый рубль. который тратит государство, оно тратит на армию.

Военные расходы России неадекватно высоки для нашей ослабленной экономики, экономики, основанной на доходах от дешевеющих углеводородов, базовые параметры которой — цена на эти углеводороды — находятся вне нашего контроля.

— Зачем Россия постоянно повышает военные расходы? Неужели мы кого-то боимся?

— Нарезка бюджета отражает расклад сил в правящей бюрократии. Бюджет формируется в ходе борьбы групп интересов: кто сколько может, тот столько и берет.

Российская правящая бюрократия состоит из гражданских чиновников, милитаризованной бюрократии и спецслужб. Министерство обороны — мощный лоббист, который в состоянии обеспечить себе достаточную долю общего пирога. Кто в состоянии возразить ему и сказать «отдайте лучше деньги на здравоохранение»?

— Сможет ли Россия когда-нибудь решить эту проблему?

— Борьба групп интересов — это не проблема. Так устроена политика. Проблема в том, каковы именно эти группы и чьи интересы представлены. Беда нашей системы не в том, что идет борьба кланов, а в том, что доступ к принятию решения чрезвычайно ограничен. Решения принимаются без оглядки на общественные интересы. Это ненормально.

Вообще-то роль парламента заключается в том, чтобы бороться с исполнительной властью за бюджет.

Исполнительная власть должна спрашивать у парламента разрешения на расходы, а парламент должен их ограничивать. В России все наоборот.

У нас депутаты пытаются получить для себя какой-то кусок от правительства — не ограничить, а увеличить расходы. Депутаты не ответственны перед своими избирателями.

— Но ведь часть граждан все же ходит на выборы.

— В России выборы носят имитационный характер. В них участвуют строго отобранные кандидаты и партии, задача которых — с небольшими вариациями повторять одни и те же результаты от одного выборного цикла к другому. Соответственно, гражданам просто не интересно туда ходить. Это называется «устойчивая партийная система», тогда как на самом деле это малоосмысленная фикция.

У нас люди по 20 лет управляют одними и теми же партиями и получают примерно одинаковые проценты поддержки. Это совершенно не нормально. За 20 лет произошли тектонические изменения в общественной жизни, экономической структуре общества, его ценностях. А все те же пожилые люди, довольно случайно попавшие в публичную политику 25 лет назад, продолжают в ней находиться.

Это закрытая и чрезвычайно низкоконкурентная система.

— Почему люди не хотят идти на выборы, что-то пытаться изменить?

Читайте также:  Принцесса маргарет - биография знаменитости, личная жизнь, дети

Источник: https://sobesednik.ru/politika/20160328-ekaterina-shulman-beda-rossii-ne-v-borbe-klanov

​Екатерина Шульман, политолог: «Постсоветский человек вышел в мир с отрицательными социальными навыками» – Аналитический интернет-журнал Vласть

Дмитрий Мазоренко, Vласть 

Фото Жанары Каримовой 

Екатерина Шульман – кандидат политических наук, доцент кафедры государственного управления Института общественных наук РАНХиГС при президенте России. Автор книг «Законотворчество как политический процесс» и «Практическая политология: пособие по контакту с реальностью».

Политолог регулярно выступает с публичными лекциями о состоянии внутренней политики России, эволюции политических режимов, общественных норм и возможных формах их трансформации в будущем. С сентября этого года ведёт авторскую передачу «Статус» на радиостанции Эхо Москвы.

В Казахстане люди с удовольствием отказываются от политического участия, даже когда для этого появляются небольшие лазейки. Им тяжело мобилизоваться и они делегируют все политические задачи в Астану. Сейчас в целом уместно говорить о патернализме или это какое-то советское, инерционное следствие, которое скрывает изменение формы участия?

О патернализме уместно говорить, потому что это реально существующее социальное явление. Это некий паттерн сознания, который влияет и определяет поведение людей.

То, что вы назвали советским наследием – я не уверена, что это является именно им, хотя советская власть, конечно, очень сильно вытаптывала любые попытки независимой коммуникации, объединения и кооперации.

Как у всякого тоталитарного режима, лексика советской власти была противоположна ее действиям – ничто так не репрессировалось, как две вещи: коллективной действие и публичное говорение. Вот эти два навыка, которые должны были быть истреблены.

Публичное говорение заменялось ритуальными речами с предварительно подготовленным и строго согласованным текстом. Плакаты на демонстрациях также были согласованы. И вся публичная сфера была строго ритуализирована. Коллективное действие репрессировалось чрезвычайно жёстко, вне зависимости от его идеологической направленности.

Невозможно было создать кружок по чтению Ленина, как невозможно было и создать террористическую ячейку – наказания за то и другое были приблизительно одинаковые. Соответственно, постсоветский человек вышел в мир с отсутствующими, не просто нулевыми, но отрицательными социальными навыками.

Тем не менее, патернализм как таковой старше советской власти. Он вообще характерен для традиционных обществ. Традиционные общества – это, базово, общества аграрного уклада. Когда с социально-экономической точки зрения аграрный уклад уходит, то патернализм начинает подвергаться эрозии. Но постепенно, и для общественных процессов это может быть очень медленно. Я не знаю, какова именно ситуация в Казахстане.

Непрофессиональный взгляд на карту ценностей Инглхарта показывает, что мы более традиционное общество, чем Россия.

Но тут есть некий парадокс. На этой карте две оси: вертикальная отображает ценности традиционные и секулярно-рационалистические, а горизонтальная – ценности выживания и ценности самовыражения/развития. Если ваш социум более традиционный, то он будет и более коллективистским. Традиционное общество – общество антииндивидуализма. Это общество структур, это общество традиционных ролей.

Структуры традиционного общества – это, в первую очередь, семья, и во вторую – община. В определённой степени, традиционные общества противоположны или даже враждебны государственной вертикали. Поэтому все тоталитарные проекты боролись с традиционализмом: с семьёй, с религиозными общинами и с сельскими общинами.

Одновременно, эта общинность размывается и демократическим механизмом, который основан на общих правилах для всех. Поэтому в некоторой степени, нельзя сказать однозначно, что это низкое положение по шкале «традиционность» делает вас как “хуже”. Возможно, оно защищает вас от тоталитаризма. Это некая смягчающая подушка против железной руки государства.

С другой стороны, конечно, делегирование ответственности начальству, и я сейчас не говорю только о государстве, вместе с гражданской пассивностью – это препятствие на пути развития, это понятно. Опять же, я не знаю какая ситуация у вас.

В России я наблюдаю процесс, который забалтывается государственной пропагандой и не очень хорошо понимается самими гражданами, потому что люди не видят, что у них перед носом. Это вообще какая-то аберрация, видимо, непреодолимая. Для того и нужны люди, занимающиеся социальными науками – человек, находясь внутри социума и внутри социального процесса, не в состоянии его увидеть.

Если только не происходит что-то революционное – тогда уже и дураку видно, что что-то происходит.

Так вот: то, что можно назвать русским гражданским ренессансом, который начался у нас в середине 2000-х годов, и примерно с 2010-го приобрёл взрывной характер – это всё возрастающая активность общественных организаций, стремление людей к участию, новая связанность, драйвер которой в новых технологиях и социальных сетях.

И это один из базовых социальных процессов, который проявляет себя в политическом действии, как только для этого есть возможности. Возможности могут быть разными: всевозможные местные выборы, избыточная активность начальства – посмотрите на то, что происходит сейчас в Москве, например, на, протест против реновации.

Это довело ситуацию до того, что при всей выстроенности нашей системы контроля за выборами единственным надёжным инструментом влияния на их результаты остался запрет на допуск. То есть, если есть допуск хоть каких-то не провластных кандидатов или партий, то результат становится непредсказуемым. Это переход, который произошёл у нас некоторое время назад и который, как всегда, никто не заметил.

Точнее, что значит – никто не заметил? Сами политические менеджеры заметили его хорошо. Они не формулируют это в таких терминах, они не понимают, что происходит. Но на практике они действуют ровно исходя из этого неформулируемого понимания: только недопуском мы можем контролировать процесс, иначе никак. Ни контролем над финансированием, ни над агитацией, ни над медийным пространством, ни даже полицейскими репрессиями и фальсификацией результатов. Только недопуск, только хардкор. Но я не знаю, как у вас. Тут лучше смотреть не на отдельный политический акт, в смысле – сколько людей вышло на митинг, мало вышло – общество пассивное. Это не так работает. А смотреть полезно на некоммерческие организации, благотворительность, сферу филантропии.

С этим всё достаточно сложно, но зарубежные организации у нас работают, хотя приходится им нелегко.

Что ещё может являться маркером? Как развивается сфера гуманитарной самодеятельности, появляются ли благотворительные организации, становится ли предметом общественного внимания те сферы, которые всегда были закрыты – детские дома, тюрьмы, интернаты для умственно отсталых.

Другой хороший индикатор – что становится предметом публичного скандала, вокруг каких тем поднимается шум, даже в самой жёлтой прессе. Это как в фильме Men in Black, где они читали таблоиды, чтобы отслеживать своих клиентов – беглых инопланетян. Я всегда слежу за такими вещами.

Полезно смотреть блокбастеры, чтобы понимать внешнюю политическую обстановку – с кем борется Первый мир, кого нынче объявили врагом человечества, какие угрозы осознаются и какие социальные нормы инсталлируются людям в голову.

А для того, чтобы понять, что на уме у общества, смотрите на скандалы типа: чиновник переехал кого-нибудь на машине, кто-то за государственные или собственные деньги купил, скажем, золотой унитаз, или спит с известной певицей.

После распада СССР люди и сами ждали от себя большего политического участия, но этого не произошло. Исследование Европейского банка реконструкции и развития даже говорит об их разочаровании в либеральных идеалах, к которым они поначалу стремились. Почему это случилось, и почему так легко были сданы позиции?

Коммунистическая власть была гуманитарной катастрофой, и всё что произошло после – стало её последствиями. Как бы ни были тяжелы годы после неё, избавление было благом и счастьем. По историческим меркам это произошло мирно и не так болезненно как могло бы – империи распадаются гораздо хуже и кровавее.

Что касается сданных позиций, я не знаю, как это было у вас, но в случае с Россией я бы не прочерчивала некую прямую линию от высот участия и либерализма в 90-е до глубин пассивности и авторитарности сейчас. Социально-политический процесс шёл не так.

Ещё раз повторю свой тезис про отрицательные политические навыки постсоветского человека: ранние 90-е годы были годами большой общественно-политической активности, но эта активность была ужасно неумелой, рандомной, хаотичной. Люди не виноваты в этом, это последнее, в чём они виноваты.

Но, понимаете, с тех пор мы привыкли возлагать надежды на то, что миллион выйдет на улицу, и обвинять миллион в том, что он этого не сделал. Но выход на улицу – это ужасно примитивная форма общественной деятельности. Она, вообще-то говоря, сама по себе никогда ни к чему не приводит. Власть не меняется после митинга.

Митинг призван просто продемонстрировать то, как нас много. Это не действие, это именно что демонстрация. Для России все прошедшие годы я бы назвала непрерывным процессом обучения социальности. То, что какие-то ловкие люди захватили ресурсы, пока общество училось, и с тех пор не хотят с ними расставаться, это, может быть, было неизбежно.

Когда говорят о разочаровании в либерализме, имеют в виду какой-то странный набор слов, который наверняка появлялся в медиа сначала с одной оценкой, а потом – с другой. Это ничего не значит.

Русский человек вообще природный либертарианец, только никогда не признается себе в этом – он индивидуалист, он консьюмерист, он не верит институтам и доверяет только знакомым.

Он не верит в навязанные правила и считает, что сам должен их себе устанавливать.

Почему в наших странах закрепилась и сохраняется персоналистская власть – это очень странное явление в условиях коллективизма и неприятия индивидуализма?

Мы здесь говорим о двух вещах: о персонификации власти как о восприятии – о том, что имеется в сознании людей, и о персонификации власти как о политическом институте, о персоналистском правлении. Их нужно различать. Персонификация как восприятие – это, наверно, неизбежное свойство человеческой природы.

Люди – социальные существа, и прежде всего мы настроены друг на друга. Известно, что младенцы дольше задерживают взгляд на человеческом лице, чем даже на погремушке. Наш мозг устроен так, что больше всего мы видим и внимательно наблюдаем за лицами людей, замечая мельчайшие изменения в мимике, какие мы не видим в других объектах.

Поэтому люди всегда будут хотеть наклеить бирку с именем и лицом на любое явление бытия. Даже законы природы у нас носят имена Ломоносова и Лавуазье, эпохи называются именами политических лидеров – это естественно. Поэтому люди предпочитают изучать историю, читая биографии великих людей.

Нельзя сказать, что это какая-то специальная авторитарная штука, или какое-то специальное явление, характерное для отсталых стран, заражённых патернализмом. Это не всегда так.

Источник: https://vlast.kz/politika/26210-ekaterina-sulman-politolog-postsovetskij-celovek-vysel-v-mir-s-otricatelnymi-socialnymi-navykami.html

Ссылка на основную публикацию