Ольга свиблова – биография знаменитости, личная жизнь, дети

Косметичка Ольги Свибловой. «С возрастом уход за собой стал занимать меньше времени»

Закончив все срочное, я понимаю, что пора выходить к людям. Вопрос уважения к окружающим, несмотря на все стрессы, выпитые с утра витамины и панадол от головной боли, для меня крайне важен. Макияж занимает не более 15 минут, а если отвлекает телефон, то и семь.

Самое страшное в плане косметики — это постоянное появление новинок: когда появляется новый продукт, а ты привык к старому, это дико действует на нервы, но в итоге все равно приходится находить что-то похожее.

Все мои бьюти-закупки происходят в duty free, где за несколько минут я запасаюсь всем необходимым.

Мой классический набор — тональный крем, пудра, компактная палетка теней, которая не будет занимать много места. Тушью я пользоваться не могу, потому что у меня аллергия. Карандаши для губ покупаю всю жизнь в The Body Shop, и чаще всего в том, что рядом с Центром Помпиду.

Вообще с возрастом, казалось бы, уход за собой должен занимать больше времени, но у меня наоборот. Жизнь «спрессовывается», ее остается все меньше, как и времени.

Помню, как раньше, будучи студенткой с повышенной стипендией, я раз в месяц ходила на массаж лица. Сейчас я могу позволить себе салон, но времени нет.

Есть только одно место, где меня ждут до ночи: там раз в несколько месяцев я могу позволить себе маникюр, покраску бровей и ресниц.

У меня страшная аллергия на духи, поэтому с парфюмерией отношения плохие. Есть, конечно, любимые и нелюбимые запахи. Так, мне совсем неприятны пряные ароматы с мускусом, сандалом, все индийское. В последнее время все мои знакомые запахли модными сандаловыми композициями, поэтому целый год пришлось держать дистанцию с другом, прекрасным куратором (смеется).

Я с детства люблю аромат Diorissimo. Недавно хороший знакомый создал аромат мимозы — натуральный и чудесный. Если бы я была парфюмером, то сделала бы композицию именно на основе мимозы.

Я много лет ходила с Eau de Toilette от Kenzo, но вышло множество модификаций, которые мне не идут. Недавно понравился аромат на одной знакомой, это оказалась композиция от Tom Ford, которую мне вскоре и подарили.

Пока люблю ее и с радостью пользуюсь.

Но в целом духи — это всегда какая-нибудь история. Помню, как приехала в 1988 году в Милан, на мне были Poison от Dior. Они мне жутко нравились, этот аромат отлично тонизировал.

В Италии я была месяц, вела лекции, и мне в координаторы дали чудесного молодого человека, который на моих глазах начал заболевать гриппом. Перед отлетом я ему говорю: «Слушай, ну надо как-то твой грипп лечить», — на что он мне отвечает: «Это не грипп, это твои духи.

И хорошо, что ты уезжаешь». Так я поняла, что с ароматом Poison я больше не дружу.

Источник: https://www.buro247.ru/beauty/kosmetichka/8-oct-2017-olga-sviblova-interview.html

“Я живу искусством”: в гостях у Ольги Свибловой в Горках-10

Подмосковный поселок Горки-10, где находится загородный дом Ольги, мы приехали в воскресенье к двум часам дня.

Мне нужно хоть раз в неделю выспаться, – предупредила она перед встречей. – И не везите никаких стилистов и визажистов – я всегда делаю все сама.

Легкий макияж, волосы, мгновенно собранные в пучок, и фирменные бусы – Ольга Свиблова верна своему стилю уже много лет. Она встречает нас на пороге и сразу же говорит фотографу:

Ловите солнце, пока оно не ушло.

Условия съемки диктует хозяйка дома – искусствовед, кинорежиссер-документалист, основатель и директор Мультимедиа Арт Музея. Заслуги Свибловой признаны во всем мире.

В 2011-м она вошла в сотню самых влиятельных деятелей искусства по версии издания Le Journal des Аrts, в том же году получила орден “За заслуги перед Итальянской Республикой” степени командора, а в этом – стала офицером французского ордена Почетного легиона.

С Францией у Ольги особенные отношения. Ее второй муж, владелец культурного центра и страховщик Оливье Моран, был французом, и именно он создавал дом, в который нас пригласили.

Насыщенный зеленый цвет для экстерьера дома и мебели на первом этаже внутри выбран не случайно. Его можно встретить на картинах художника Ильи Кабакова, к творчеству которого был неравнодушен муж Ольги Свибловой, и которого очень любит она сама

Думаю, что главным талантом Оливье, которого, к сожалению, уже три года как нет в живых, было строительство и обустройство разных жизненных пространств. Все наши дома во Франции, включая плавучий домик в Камарге (заповедник на юге Франции. – Ред.), были невероятной красоты.

Плавучий дом Оливье строил для меня, смешивая элементы колониальной архитектуры конца XIX – начала ХХ века и русской деревянной архитектуры. Для юга Франции деревянные постройки нетипичны. Наша подмосковная дача тоже вся из дерева – поэзия простоты и функциональности, то, что мы с Оливье обожали и в жизни, и в искусстве.

Вы видите здесь много зеленого цвета – между собой мы называли его цветом художника Ильи Кабакова, чье творчество для нас очень много значило.

https://www.youtube.com/watch?v=AYPRTzONrd4

И благодаря которому вы влюбились в Оливье?

Я влюбилась в мужа в 1991 году, когда попала в его художественный центр La Base в Париже. Снаружи я увидела огромную зеленую дверь того самого “кабаковского” цвета.

Внутри меня поразило потрясающее художественное пространство “легкого дыхания”, переделанное из промышленного ангара, типичного для французских арт-ателье, со стеклянной крышей. В конце выставочного зала располагалась маленькая лесенка, которая вела во встроенный домик — офис La Base.

Прямо на входе красовались две мои любимые картины Ильи Кабакова из серии “Праздники”. Эти работы я знала еще по Москве, когда Илья Кабаков создавал их в своей мастерской.

А потом появился и сам Оливье: человек, который придумал весь этот центр, который на аукционе купил мои любимые картины и за пять минут приготовил самый вкусный ужин из тех, что я когда-либо пробовала. Я влюбилась в первый раз и с первого взгляда. Оливье обладал удивительным даром art de vivre, который позволял нам быть счастливыми на протяжении 23 лет совместной жизни.

Дом Ольги Свибловой”Дом — единственное место, где я могу побыть одна. Хотя, конечно, мне было бы лучше, если бы я была здесь вместе с мужем”, — говорит Ольга. С Оливье Мораном Ольга Свиблова прожила 23 года, в 2014-м его не сталоОльга Свиблова и Оливье Моран, кадр из архива

Это французское понятие “искусства жизни” вам тоже близко?

Конечно. Сейчас мы показываем в МАММ выставку Константина Бранкузи — знаменитого скульптора, основоположника мирового модернизма. Творчество Бранкузи удивительно гармонично сочеталось с его образом жизни. Именно это заинтриговало меня, когда я начала работу над экспозицией.

Мастерская скульптора, в которой устраивались дружеские вечеринки с вином и зажаренным в большом камине бараном, была центром притяжения для великих художников, писателей, мыслителей, композиторов.

Завещая все свое творчество Центру Помпиду, Бранкузи поставил условие — полная реконструкция его мастерской, где все скульптуры, рабочие инструменты и элементы быта должны оставаться на тех местах, на которых они были при его жизни.

В моем доме во Франции, в квартире в Москве и здесь, на даче, я тоже ничего не меняю. Все остается так, как задумал и создал Оливье.

Вы много времени проводите здесь, в Горках?

Я очень люблю дачу, но при своих переездах и перелетах бываю на ней не так часто, как хотелось бы. Зато каждый день и каждая ночь, проведенные в нашем зеленом домике, для меня — праздник. Летом, в 4-5 часов утра, могу вскочить и радоваться солнечным лучам, пронизывающим дом на восходе.

Ловлю этот момент на телефон, для себя. Именно свет в его изменении дает разные перспективы пространству дома. Здесь мало вещей, только необходимый минимум — они для меня как вторая кожа, в которой я чувствую себя естественно.

Поэтому я обожаю оставаться здесь одна, хотя, конечно, мне было бы лучше вдвоем с Оливье. Вид из окна — русский лес, такой родной для меня, потому что возвращает в детство. Я росла на даче в Болшево с бабушкой и в окна видела такие же сосны и березы.

Поэтому и здесь лес растет в своей естественности. Даже мысль о ландшафтном дизайне для меня ужасна.

“Летом, в 4-5 часов утра, могу вскочить и радоваться солнечным лучам, пронизывающим дом на восходе. Ловлю момент на телефон, для себя”, – говорит Ольга. Стены в доме выкрашены в абсолютно чистый белый цвет. Белое пространство Ольга полюбила, когда впервые увидела его у своих финских друзей в начале 1980-х годов

Почему-то представлялось, что у вас в доме обязательно будет много фотографий или картин, но их почти нет…

У меня много работ, которые я покупала сама или вместе с мужем. В основном вся наша коллекция во Франции. Хотя скоро сюда ко мне пере­едут любимые “Праздники”. Картину из этой серии Илья Кабаков обещал мне с 1988 года. Наконец-то сделал.

Что касается фотографий, то в спальне есть одна работа моего сына (фотографа Тимофея Парщикова. — Ред.), которую он подарил Оливье. Там изображены утки на замерзшей Москве-реке. Оливье был охотником и часто ходил на уток в Камарге, поэтому это фото было для него очень важно.

А другие фотографии, которые есть в доме, все из семейного архива Оливье — на них изображены самолеты Моранов. Его дядей и крестным был один из двух легендарных братьев Моран, которые создали авиа­цию во Франции.

У нас дома в Париже стоит еще и пропеллер самолета Моранов — скульптурная форма божественной красоты. Для меня она ни в чем не уступает скульптурам Бранкузи. После смерти мужа я все собираюсь перевезти этот пропеллер сюда, на дачу. Я тоже люблю самолеты с детства.

Мой папа работал конструктором у Сергея Королева и, когда я была маленькая, часто говорил мне: “Посмотри на небо, какая красота”. Самолеты все время летали над нашей дачей в Болшево, так как неподалеку был военный аэродром.

Сколько часов длится ваш рабочий день?

14–18 часов. Я живу искусством. Я нахожусь или в офисе, который тоже проектировал Оливье, или в выставочном зале. В музее экспозиции сменяют друг друга. Каждая выставка — признание в любви к художнику.

В начале дня я обхожу залы: работы успокаи­вают, настраивают и дают энергию. То же делаю и перед уходом домой. Иногда брожу по выставке одна, иногда — с друзьями. Каждый раз открываю для себя новые смыслы. Заново радуюсь шедеврам на стенах у себя дома — в нашем музее.

Смена экспозиции для меня — трагедия. Я так привыкаю к работам, что нужно найти в себе силы для того, чтобы сконцентрироваться и развесить новую выставку. Залы в музее имеют номера, а я для себя всегда зову их именами художников.

И когда новый артист заезжает в чужую “квартиру”, нужно перевести дух и настроиться на новую волну.

“Мой муж обожал старую посуду. Он 20 лет собирал мне по тарелочке старые сервизы, которые находил на аукционах
и блошиных рынках во Франции”

Выставки в вашем музее действительно сменяют одна другую с невероятной быстротой. Как вы живете в таком бешеном ритме?

Жизнь не длится вечно, поэтому за отпущенное время хочется сделать как можно больше. Это инстинкт. Так же, как и инстинкт делиться своим восхищением искусством, поэзией, музыкой, кино, теат­ром. Если что-то приводит меня в восторг, я должна это показать в музее.

Через мои руки в прямом смысле слова прошло более полутора тысяч выставок. Когда по ночам стихают телефоны и ты на монтаже решаешь, как заселить в пространство новые работы — 5 см выше или 7 см левее, это счастье. Белое пространство музея — чистый лист, а каждая выставка — новый текст.

Его нужно правильно написать на белом листе. Я обожаю белое пространство. Помню, как в своей маленькой советской “двушке” в Ясенево в самом начале 1980-х я на девятом месяце беременности красила стены в белый. Этот цвет я подглядела у финских друзей. В Советском Союзе белых стен не было, как и белых обоев.

Поэтому пришлось покупать наиболее светлые и закрашивать. (Смеется.). 

Здесь, в доме, у вас тоже белые стены…

И зеленые стеллажи — проект Оливье. Между книжными полками он встроил манометры, барометры и другие старинные измерительные приборы, которые сегодня потеряли свою функциональность, но не красоту. Их Оливье покупал на блошиных рынках во Франции. Каждую субботу очень рано утром он отправлялся на Marche aux puces.

Лучше всего было прий­ти туда до рассвета: тогда с фонариком можно было первым выбрать наиболее ценные объекты. Между собой мы называли эти его походы “охотой”.

Если меня не было в Париже, я звонила и спрашивала: “Как прошла охота?” Иногда он радовался, потому что удалось купить красивое зеркало или старинный абажур, а иногда приходил с пустыми руками. Я тоже люблю блошиные рынки. Но в отличие от Оливье, который всегда знал, что ищет, я там мгновенно теряюсь.

Глядя на россыпи “бриллиантов”, мне хочется купить или все, или ничего. Уверенно я себя чувствую только в разделе старой одежды. Там я выбираю точно и функционально. Терпения и умения собирать по одной тарелке старые сервизы в течение многих лет, как у Оливье, у меня нет…

“Дача — может быть, единственное пространство, где у меня царит относительный порядок, который меня устраивает. Мне здесь комфортно”, — говорит Ольга. Встроенные в стеллаж манометры муж Ольги покупал на парижском блошином рынке. А картину с фламинго по его заказу нарисовал обычный уличный художник. Этих птиц очень много во французском Камарге, где у Ольги Свибловой есть еще один дом

Ольга, а сложно все время быть первой? Вам часто приходилось пробивать стены, ломать стереотипы?

Я никогда не ставила и не ставлю задачу быть первой. Как писал Мандельштам: “Не сравнивай: живущий несравним”. Каждая жизнь имеет ценность, а социальные награды и рейтинги по гамбургскому счету не имеют никакого смысла. В то же время в детстве я много занималась спортом. На соревнованиях надо выкладываться, даже если до финиша ты добегаешь, харкая кровью. Я — перфекционист.

И, занимаясь любым делом, стараюсь довести его до лучшего результата, хотя иногда это стоит бессонных ночей и дикой затраты усилий. Я очень строгий судья, прежде всего по отношению к самой себе. Это касается и профессиональной деятельности, и мелочей жизни: посуду надо мыть чисто, пыль вытирать до конца. Кстати, нужно срочно положить замачиваться грибы, скоро придут гости.

(Смеется.)

Ваша работоспособность — она от мамы? Я прочитала, что вам удалось заставить ее уйти на пенсию только в 80 лет.

Маме сейчас 92 года, и она, к сожалению, ходит на ходунках, так как в прошлом году сломала шейку бедра. Но до этого она жила абсолютно автономно, и все мои попытки помочь ей или найти помощницу по хозяйству заканчивались ничем.

Маму я действительно в 80 лет оторвала от того, что она делала всю жизнь — учила немецкому языку. Она была гениальным преподавателем, могла стул научить. Но вот меня не научила… На мой вопрос, почему так вышло, она сказала: “А ты не хотела”. Я говорю: “Ну какой же ребенок хочет учиться?” (Смеется.

Читайте также:  Рамон меркадер - биография знаменитости, личная жизнь, дети

) Выйдя на пенсию в 80, мама неожиданно начала писать статьи про кино. Получалось очень неплохо. Порекомендовать ее как журналиста в знакомые мне издания было бы странно. Поэтому на вопрос, где она может опубликовать свои статьи, я посоветовала ей найти сайты про кино.

Она быстро, лучше, чем я, освоила Интернет и нашла два электронных издания, которые печатали ее статьи девять лет. Когда сайты закрылись, а маме было уже 89, она просила меня только об одном: “Найди мне работу, я не могу жить, ничего не делая”. Для меня тоже жизнь и работа — синонимы.

Самое большое интервью, которое я дала с удовольствием, было газете “Есть работа”. Оно называлось: “Счастье — это когда есть работа”.

А когда же вы находите время на себя?

У меня не всегда есть возможность подумать о том, как организована моя жизнь. Муж брал часть этих вопросов на себя, думая о нашем быте. Я бы никогда ничего сама не построила — вот эту дачу, например. У меня на это не хватило бы времени. Я живу на работе.

МАММ сегодня — один из самых посещаемых музеев в России. Значит, то, что мы с коман­дой делаем, кому-то нужно. Это дает силы. Но радоваться успехам у меня тоже нет времени, потому что каждый день нужно делать что-то новое. И лучше, чем вчера.

Будущее всегда интересовало меня больше, чем настоящее.

Источник: http://ru.hellomagazine.com/zvezdy/intervyu-i-video/23359-ya-zhivu-iskusstvom-v-gostyakh-u-olgi-sviblovoy-v-zagorodnom-dome-v-gorkakh-10.html

Ольга Свиблова: Фотогеничность дается людям от природы

 Благодаря Ольге Свибловой российская публика узнала имена Хельмута Ньютона, Анри Картье-Брессона, Уильяма Кляйна, Сары Мун, Роберта Мэпплторпа…

Можно сказать и по-другому: благодаря фотоклассикам приобрела известность Ольга Свиблова. Это она выставляла их работы в России. Свиблова – светский персонаж. Участвует в модных тусовках, устраивает частные вечеринки, мелькает в телевизоре и на обложках “глянца”… Наверное, так и надо. Люди, занятые выставочным делом, для успеха этого дела должны время от времени и себя экспонировать миру.

Кстати, о собачках

– Давайте поговорим о фотографии. Хотя столь же естественно было бы побеседовать с вами о падении индекса Доу-Джонса, о зимней ловле на мормышку, о преимуществах мобильника марки N перед мобильником марки Z… Вы даете интервью на любую тему.

– Меня это совершенно не смущает. Больше того, я считаю это очень полезным для дела, которым я занимаюсь. Когда меня приглашают на ток-шоу, я спрашиваю: “Какой собакой я сегодня лаю?” И если надо, я лаю собакой.

То есть разговариваю о собачках, а потом говорю: “Кстати, а вы знаете, у нас сейчас проходит такая-то выставка”. Интервью – неважно на какую тему – это для меня возможность позвать людей на фотовыставку.

Вся публичная составляющая моей жизни подчинена одной простой линии: “Дорогие мои, придите на выставку и посмотрите. Она вам понравится или не понравится, но в любом случае у вас будет повод для дискуссии.

Вместо того чтобы сидеть дома и трепаться по телефону о скидках в магазинах, вы сможете поговорить о том, что выходит за границы вашего повседневного опыта”. Я вот недавно в программу “Малахов+” приехала. Перед эфиром спрашиваю: “О чем будем беседовать?” Мне говорят: “Надо сказать, что рыба интереснее, чем мясо”.

– “О кей, я скажу про рыбу, но при условии, что вдобавок скажу: “А духовная пища все-таки лучше, поэтому, дорогие телезрители, приходите на нашу выставку!” В подобных случаях я всегда перво-наперво интересуюсь, пройдет упоминание о фотовыставке или не пройдет. Если пройдет, я и про рыбу расскажу, и про то, как я ее готовлю.

“Я хожу только туда, где я работаю”

– Сейчас вы скажете, что посещать светские вечеринки вам тоже особого удовольствия не доставляет и что это для вас такая же рутинная обязанность, как и давать интервью.

– Я не хожу никуда, где я не работаю.

– Отметить своим присутствием показ последней коллекции Валентино или Версаче – это работа?

– Абсолютно. При том, что я очень редко в свет выхожу. Я хожу только туда, где я работаю.

– Дружба с властью тоже входит в ваше рабочее расписание?

– Я не дружу с властью.

– Вы дружите с мэром Москвы.

– Я глубоко уважаю Юрия Михайловича Лужкова. Но общаюсь с ним крайне редко. У меня нет времени пробираться к нему через аппаратные кордоны. Да мэр и не должен лично решать мои вопросы.

Их нормально решает департамент культуры. Я там появляюсь два-три раза в год, когда у меня накапливаются насущные проблемы.

Например, когда мне нужно, чтобы в музей поступило энное количество компьютеров или чтобы в Школе фотографии наконец заработало отопление.

– А с ответными просьбами власть обращается к вам?

– Ни мэр лично, ни представители городского правительства никогда ни о чем меня не просили и не пытались оказать влияние на художественную программу московского Дома фотографии. Все достижения – это наши достижения. Все ошибки – это наши ошибки. Но город при этом выделяет финансирование. Оно не ахти какое, но с привлечением партнеров мы свои задачи решаем.

Сор истории

– В России сформировался фотографический зритель?

– Да, конечно.

– Его ведь до начала 90-х, по сути, не было.

– Это не совсем так. Он всегда был. Просто он не знал про себя, что он – есть.

– Когда вы создавали московский Дом фотографии, вы на такого – достаточно малочисленного – зрителя рассчитывали?

– Тут были и случайные попадания в аудиторию, а были и очень точно выверенные вещи. Я, например, четко понимала, что, прежде чем создавать музей, надо провести фотофестиваль. И провести его как фестиваль искусства. Потому что хорошая фотография – это искусство. Так было и в девятнадцатом, и в двадцатом веках, так продолжается и сейчас.

На фотобиеннале, устроенном мной в 1996 году, одной из тем, предложенных для дискуссии, была такая: “Фотография: миф или реальность?” А я тогда часто бывала во Франции, подолгу там жила и видела, как в этой стране относятся к фотографии. Франция и Америка – вот две страны, где фотография была впервые поднята на музейный пьедестал.

Во Франции к тому же особенно развита материальная культура, все, что составляет предметную ткань истории. У нас этого практически нет. У меня от бабушки не осталось ничего. Ни одной вещи. Родители-шестидесятники считали, что все это сор истории. В России все вещественные приметы времени уничтожались – сначала по надобности, потом по халатности.

Вот я сейчас работаю с архивами 50-х, 70-х, 80-х годов… И дикое время уходит на атрибутику. Берешь, например, архив фотографа Тарасевича. У него каждый негатив – в конверте. Но ни одна фотография не подписана. Мы не понимаем, кто снят, когда, где. И приходится проделывать огромную работу, погружаясь в прессу того времени, обращаясь к архивам…

Ведь эти снимки только тогда приобретут настоящую ценность, когда они будут атрибутированы.

– Тарасевич, наверное, не предполагал, что его фотографии через несколько десятков лет будут кому-нибудь интересны. Поэтому не стремился оснастить их пояснительной информацией.

– Это не ошибка фотографа Тарасевича – в таком состоянии находится большинство советских архивов. И это свидетельство того, что наша страна долгие годы жила вне времени. Совершенно конкретные вещи – что, где, когда – они были не важны. Они не отлагались как некая важная информация ни в массовом сознании, ни в голове того или иного человека, в том числе и фотографа.

Я поняла, что мне нужна запечатленная история. Что она мне безумно интересна. И что она будет интересна не только мне. Музеев современного искусства в России тогда не было, регулярных выставок – тоже. Мне хотелось показать современное искусство через фотографию.

Я через фотографию формировала будущую публику современного искусства, понимаете? А фотография, конечно, оказалась востребована. Да на нее всегда был спрос, просто раньше ее не выставляли как положено. Фотография – очень тонкая вещь. Вот она висит в интерьере и дает тебе возможность быть свободным от нее. Она не давит на тебя, как способен давить огромный слой живописи.

Она тактична. Если ты хочешь – она к тебе приходит и открывается. Если нет – висит себе, никому не мешает.

“В объектив попадает масса случайного”

– Сейчас на цифру снимают все. Фотография стала повальным увлечением. Двадцать первый век имеет больше шансов запечатлеться в снимках, нежели два века предыдущих?

– Само наличие и популярность фотоаппаратов, которые сегодня есть у каждого, отнюдь не приводят к наращиванию нашей памяти. Люди щелкают затворами совершенно бездумно, снимают непонятно что, непонятно зачем, в объектив попадает масса случайного, потом 90 процентов этой информации теряется.

Легкость получения снимка на цифровом аппарате – это абсолютная иллюзия. Ведь 50 процентов успеха в фотографическом деле – это отбор. Например, Анри Картье-Брессон, мировой классик, авторизовал лишь 370 своих фотографий, закрыв для публикации всю остальную часть собственного архива, в котором более полутора миллионов негативов.

Он владел искусством отбора. Поэтому он гениальный фотохудожник.

“Запечатленный миф – это тоже реальность”

– Можно ли относиться к фотографии как к документу? На ваш взгляд, это фиксация реальности или интерпретация ее?

– Даже когда фотография являет собой запечатленный миф, это все равно отражение реальности. Чем был в Советском Союзе в 30-е годы постановочный репортаж? Только ли продуктом мифотворчества? Вспомним знаменитую фотопубликацию “Один день из жизни семьи Филипповых”.

Это чисто постановочный репортаж, созданный, кстати, не для советского, а для немецкого издания.

Вот муж и жена Филипповы, как тогда говорили, несут трудовую вахту, вот они что-то покупают в магазине, вот кто-то из них посетил поликлинику, а вот вся семья культурно проводит досуг… Но даже в этих постановочных фотографиях схвачено время.

Парады физкультурников, военные парады, счастливые лица передовиков труда – никаких других снимков от эпохи 30-х годов практически не сохранилось, хотя фотоаппараты были в это время у значительной части населения.

– Мне кажется, тому есть объяснение. Фиксировать на фотопленке свою частную жизнь люди просто боялись.

– Да, возможно, это тоже одна из причин. Я уж не говорю о том, что раскулаченные крестьяне ехали в Сибирь явно без фотоаппаратов, а расстрел врагов народа производился не под фотокамеры.

Но даже если фотографии, сохранившиеся от того времени, – не вся правда, то это и не стопроцентная ложь. Оптимизм, написанный на лицах физкультурников и передовиков труда, был все-таки подлинным, что там ни говори.

Так что любой снимок, даже самый что ни на есть постановочный, он тоже свидетельство эпохи.

Взгляните на лицо

– Фотография может что-то изменить в человеке, в обществе?

– Конечно. В этом смысле она ничем не отличается от любого другого вида искусства, скажем, музыки или театра. А с другой стороны, у фотографии есть весомая социальная составляющая, поскольку это искусство документальное.

– По лицам, запечатленным на фотографиях, по тому, как менялись выражения этих лиц, можно проследить эволюцию страны, общества?

– Да, это всегда считывается. Я, например, делала выставку Жигайловых – отца и сына. Она охватывала период с 1961-го по 1991-й. Шестидесятые годы – разгар хрущевской оттепели – снимал Жигайлов-старший. На снимках, сделанных тогда, – светящиеся лица. Люди улыбаются.

Причем улыбаются не так, как в тридцатые годы, а совершенно по-другому. Уже нет той толпы, где все улыбались общей, единой улыбкой. Мы видим пробуждение индивидуального начала. А потом – бац, семидесятые годы. И уже никаких улыбок. Хмурые, погасшие лица. А потом – 1991-й год. И на лицах опять живой интерес к жизни.

Вот вам наглядная эволюция страны и общества.

Фотогеничный Путин

Вы однажды сказали, что Путин очень фотогеничен.

– Это правда. Путин – абсолютно фотогеничный человек.

По каким признакам выясняется, кто фотогеничен, а кто – нет?

– Это трудно сформулировать. Просто одного человека фотокамера любит, а другого не любит. Вот я, например, совершенно нефотогенична. Мои друзья-киношники не однажды приглашали меня на пробы, и ни разу я эти пробы не прошла. Кроме того, меня бесконечно снимали фотографы. Например, много лет назад Володя Фридкис сделал мой очень хороший портрет.

Я спрашиваю Володю: “Почему меня трудно снимать?” Он говорит: “Понимаешь, у тебя очень подвижное лицо, оно как бы не работает в статике”. Ну не работает и не работает. Можно и так объяснить. На самом деле фотогеничность – это генетически данное свойство. Вот мы недавно делали выставку “Изабель Юппер: женщина со множеством лиц”.

Экспонировалось более ста портретов этой выдающейся французской актрисы. Ее снимали все фотографические корифеи. Ее снимала Анни Лейбовиц… Ее снимал Картье-Брессон… Когда она начинает говорить, все вокруг как бы исчезает, уходит в нерезкость, а на первый план выступает ее лицо. Ты попадаешь под невероятное обаяние этой удивительной женщины.

Но ее еще и камера любит.

Путина тоже камера любит?

– Да. К тому же он научился управлять своим лицом. Он им управляет как хороший актер. Он умеет артикулировать и контролировать каждую эмоцию. Делает это, подчас даже не зная, попадает он в объектив или нет. При этом он очень разный. Словом, фотогеничность дается людям от природы.

“Иногда мне нравится то, что я снимаю”

– Вы, я знаю, тоже снимаете. К тому, что из этого получается, как относитесь?

– С юмором. Я вообще к себе с юмором отношусь. Хотя иногда мне нравится то, что я снимаю. Но к собственному щелканью затвором я отношусь как к хобби. И как к способу реагирования на изменчивый мир.

– Вы способны взглянуть на свои фотографии как бы со стороны, оценить их взглядом куратора выставки?

– Не знаю. Я ведь многое могу делать отлично. Я и свои документальные фильмы хорошо делала, и они не случайно получили кучу призов. Но я не фотограф. Поэтому даже при всем моем желании не могла бы заниматься фотографией так, как занимаются ею настоящие мастера. Я терпеть не могу некачественное искусство.

После “Черного квадрата”

В 1987 году Ольга Свиблова в качестве режиссера сняла документальный фильм “Черный квадрат”, завоевавший награды на фестивалях в Каннах, Лондоне, Чикаго, Бомбее и сделавший ее имя известным. Чуть раньше о Свибловой узнали герои “Черного квадрата” – русские художники-авангардисты.

В разгар перестройки, когда начался небывалый успех современного русского искусства на Западе и бешеный спрос на него, Ольга Свиблова стала куратором выставок русских художников.

Организация фестиваля нового русского искусства в финском городе Иматра в 1988 году закрепила за ней славу менеджера, успешно распространяющего на Западе оригинальные находки отечественной культуры.

В середине 90-х годов за организацию персональных выставок русских художников в парижской галерее, принадлежащей ее мужу, владельцу страховой компании Оливье Морану, Ольга Свиблова была награждена медалью мэрии Парижа “За вклад в сотрудничество России и Франции в области культуры”.

Источник: https://rg.ru/2009/02/05/sviblova.html

Ольга Свиблова о жизни и о себе

Есть люди, которые на генетическом уровне несут в себе высокую культуру и, благодаря этому сохраняют нас нашу национальную идентификацию. Люди, корни которых уходят в исторический аристократизм.

Читайте также:  Алла бергер - биография знаменитости, личная жизнь, дети

Сегодня, когда разгулялось хамство и во многом утрачиваются высокие традиции русского народа, в век малообразованных в культурном отношении масс, эти люди как драгоценные бриллианты сверкают и светят нам уже подзабытой красивой русской речью.

Вот такой бриллиант Ольга Свиблова – режиссер-документалист, создатель Московского дома фотографии, Академик Российской академии художеств, руководитель мультимедиа Арт-музея.

В родительском доме не было разговора о деньгах. Их часто не было, но о них все равно не говорили. Этот урок я усвоила.

Все материальное считалось неважным: дети играли с бабушкиными драгоценностями и остатками антиквариата. Что-то терялось. Что-то ломалось.

Что-то выкидывалось родителями, поскольку не вписывалось в яростно создававшийся папой и мамой новый дизайн. Родителям казалось, что мир надо ­построить за­ново и он будет прекрасен.

По выходным мы ходили обедать к бабушке. Она окончила Смольный институт. И всю жизнь преподавала французский, в том числе Вале Терешковой. Меня она учила пользоваться большим количеством ножей, вилок и вилочек.

Даже если есть было нечего, сервировка и ритуал сохранялись неукоснительно.

Я отчаянно сопротивлялась и теперь жалею: до сих пор на важных приемах я не знаю, что каким столовым прибором надо брать, и до сих пор подглядываю, как мои сотрапезники управляются с этим набором ритуальных инструментов.

Моя учительница литературы научила ­меня художественному анализу. ­Пере­нести эти знания в область фотографии и изобразительного искусства не ­соста­вило труда. В любом произведении искусства или просто в жизненной ситуации я выделяю, что сделано, для чего и каким способом.

В 1956 году в Москве случился ­Между­народный фестиваль молодежи и ­сту­дентов, который раскрыл границы страны и принес эпидемию полиомиелита. Мальчик, мой соcед по даче, заболел и остался калекой. Я же вылезла из болезни благодаря умному врачу, который сказал моим родителям: «Девочку немедленно надо ставить на лед и кормить квашеной капустой».

Квашеную капусту люблю до сих пор. На лед поставили в четыре года: два тренера катили меня, так как ноги были почти парализованы. А мама каждое утро ставила меня на табурет­ку и стояла рядом с палкой. Она говорила: «Не сделаешь двадцать «пистолетиков», не спустишься».

Я плакала, крича­ла, что все болит, а потом привыкла, и мне понравилось преодолевать боль.

Меня научили любить людей по самым их важным качествам. Мир организован пи­рамидально, и очень важно уви­деть в ми­ре — и в людях — самое луч­шее. Я обучена схемам ментального ­анализа и люблю не­эмоционально. Всегда могу объяснить, ­почему мне ­нравит­ся эта работа, а не та.

В 1995 году я сняла документальный фильм о Дине Верни — натурщице и музе Майоля, Боннара, Матисса, основательнице самого крупного в Париже ­част­ного музея — художественного фонда.

В ее огромной коллекции — лучшие работы Ильи Кабакова, Эрика Булатова, Владимира Янкилевского, которых она когда-то открыла и поддержала. Возможно, без ее поддержки, случившейся в тяже­лые семидесятые годы, их жизнь и творчество сложились бы иначе.

 Поддержать вовре­мя — очень важно. Иначе человек просто схлопнется. Всегда проще не замечать.

В 19 лет я вышла замуж за поэта Алексея Парщикова, которому было 18. Сначала было знакомство с тетрадкой стихов, которую мне показал однокурсник. Через несколько месяцев я встретила их автора. Я точно знала, что брак с русской поэзией продлится дольше, чем мой предыдущий опыт: в восемнадцать лет я уже дошла до загса с красивым и добрым юношей.

Накануне этого похода, обещанного и ему, и родителям, я четко осознала, что делать этого не надо, так как моя странная природа взорвала бы тихий, домашний уют без большой перспективы дальнейшего развития. Выходом были таблетки: когда откачали, мои первые слова были: «Замуж не хочу!» В ход пошел аргумент ниже пояса — необходимость жениха ехать на картошку.

До загса я все-таки дошла и тут же из него сбежала.

В юности я шла по улице и увидела странно одетых, волосатых и бородатых людей; они сильно выделялись из общей массы прохожих, и я пошла за ними, держась на некотором расстоянии.

И при­шла на первую квартирную выставку, где в числе прочих выставлялся Оскар Ра­бин. Я совершенно не знала, зачем я иду за этими странными людьми. Я и не предполагала, что попаду на выставку.

Мне ­просто по­нравился их необычный вид. Так ко мне пришло современное искусство.

Мне до сих пор кажется, что деньги и ис­кусство несовместны. Конечно, я могу использовать разные аргументы и говорить, что работа именно этого художника столько стоит, потому что он самый быстрый. Но считать искусство в условных ­единицах мне до сих пор кажется абсурд­ным — именно поэтому у меня никогда не будет собственной галереи и я никогда не буду арт-дилером.

Моя мама — филолог, специалист по особенностям строения немецкого языка. Сейчас ей восемьдесят три года, и я уговорила ее перестать преподавать в трех университетах. Она начала писать кинорецензии. Освоила интернет; печатается на сайте «Синефантома» и постоянно рассказывает мне о фильмах, которые видела.

У меня нет проблем с подарками — я дарю ей диски и видеокассеты. Она стала кинокритиком, что меня полностью устраивает. Нельзя сказать, что я общаюсь с ней столько времени, сколько бы ей хотелось, но теперь у нее есть коллеги, есть интернет, и все у нее получилось. Ей до сих пор интересно жить.

У нее есть надежда на то, что и у нее, и у всей страны в целом все будет хорошо.

Интуиция досталась мне от отца.

Инженер, он работал в космической промышленности, изобретал турбины для лопаток, для разных самолетов и кораблей, у него была масса авторских свидетельств и патентов, и когда мы жили на даче в Болшево, и над нашим участком с грохотом пролетали самолеты с соседнего аэропорта, папа всегда говорил мне: «Ольга, смотри! Какая же это красота!» Он относился к своей работе очень эстетически.

Они с мамой были абсолютно сумасшедшими, и в то же время нормальными людьми — например, постоянно ходили в турпоходы. Я выросла в турлагерях. Всегда была кашеваром. Я почему-то очень любила готовить, и всегда отвечала за пропитание всех и вся. Потом, когда я вышла замуж, то по инерции лет десять готовила на двадцать едоков. Я знала только коллективные рецепты.

Я помню комнату в четырнадцать метров, в которой я росла. Большую часть этой комнаты занимало пианино. На нем был черный чехол, который наша кошка Брыська использовала для туалета. До сих пор, когда я слушаю Шумана, я чувствую сильный кошачий запах.

Когда мы переехали в измайловскую пятиэтажку, у нас была невероятно прогрессивная по тем временам мебель и абстрактного рисунка разноцветные обои. Всю мебель сколотил мой папа. Сейчас похожую продают в магазине IKEA.

Временами папа очень сильно пил, пьянство, собственно, и положило конец его карьере: однажды он сказал своей парторганизации все, что о ней думает. Потерял партбилет, а вместе с ним и работу — и потом начинал всю жизнь заново, электриком на заводе. Его очень сильно все любили — везде и всегда.

Последние восемь лет он лежал в раковом корпусе на Каширке, и до сих пор, когда я туда прихожу, его помнят все врачи и медсестры. Потому что он прибил драный линолеум в операционной так, чтобы он не отваливался.

Я в детстве очень хотела вступить в комсомол. С температурой под сорок я выпрыгнула из окна нашей квартиры и побежала фотографироваться на комсомольский билет. Несмотря на категорический протест своих родителей. Мне очень хотелось своими руками менять жизнь к лучшему. До сих пор интересы коллектива и общества ставлю выше собственных. Из меня нельзя это выбить.

Я люблю моменты стрессовой концентрации — когда ты собираешь всю себя в кулак и все получается. Могу преодолевать характером физические недостатки. Меня научили этому спорт и походы. Я люблю труд, конечным итогом которого ставится физический результат: мне потребовалось некоторое время, чтобы научиться получать удовольствие от физического напряжения, от крепатуры.

На биофак я пришла потому, что мне хотелось заниматься грибами. Я до сих пор их безумно люблю и мечтала о том времени, когда их можно будет растить. Вот сейчас продают вешенки — какое счастье! На биофаке я провела три года, а потом ушла. Мне не нравилось, как там пахло. Я всегда была чувствительна к запахам.

В школе меня научили системному мышлению. В детстве — любить изобразительное искусство. Я прожила все детство в театре, я ходила на курсы в Третьяковку. Но главное — меня научили любить людей по самым их важным качествам. Мир все-таки организован пирамидально, и очень важно увидеть в мире — и в людях — самое лучшее.

Я обучена схемам ментального анализа и люблю неэмоционально. Всегда могу объяснить, почему мне нравится эта работа, а не та. Почему с этим человеком стоит иметь дело, а с этим — ни за что. И почему, когда две балерины технически одинаково исполняют одну партию, то в одном случае это искусство, а в другом — нет.

Окончив психфак, я защитила диссертацию по теме «Метафоризация творческих процессов» — в сущности, метафоризация лежит в основе каждого дела. Можно творчески мести двор, можно — писать книгу. Я очень четко чувствую творческое начало и наличие таланта.

И, может, это заявление и будет несколько нескромным, но я знаю, что делаю свое дело очень хорошо. При этом я знаю, что есть вещи, мне неподвластные.

В искусстве меня восхищает то, что дает Бог. Дает необязательно на всю жизнь; я условно называю этот подарок «бриллиантом безумия». Это что-то, что ты рационально породить не можешь, чем владеет кто-то другой. Бриллиант может блеснуть в любой области творчества — в том числе и в фотографии. Она ведь тоже искусство, медиа. Нет никакой разницы между ней и карандашом с бумагой.

Меня всегда окружали художники. Я шестнадцать лет прожила с поэтом Парщиковым, и у нас вечно дома собиралось человек двадцать-тридцать со всей России. У многих не было ни кола ни двора.

И я четко знала, кто из них гений — даже без того, чтобы это звание было четко легитимизировано и подкреплено обществом различными наградами и званиями. Это доставляет мне дикое удовольствие и радость.

А я люблю делиться радостью с другими — что и делаю через выставки, которые устраиваю. Любому человеку, который пришел ко мне на выставку просто с улицы, должно быть понятно, что он видит что-то исключительное. При этом я понимаю, что восприятие искусства — это кропотливая работа.

Парщиков говорил мне: «Не читай плохое, а то запомнишь». Это правда: надо запоминать только стоящее. Я никогда не планирую свою жизнь. Всегда реагирую на то, что меня восхищает.

Если меня что-то возмущает, я сразу же пытаюсь все исправить. Это как с грязной посудой: куда бы я ни пришла, хоть в дом своих друзей, хоть в кафе, я сразу начинаю мыть грязную посуду. Все должно быть чисто. Плохо сделанный фестиваль, выставка с огрехами, некачественное кино доставляют мне физическое мучение. Мне больно от глупости, больно от несовершенства.

Я стала заниматься фотографией во Франции, где в какой-то момент проводила больше времени, чем в Москве. Мой второй муж — француз, он придумал и открыл громадный центр современного искусства «Ля Баз», то есть — «База».

Очень красивое пространство с очень правильной аурой. Мой муж молчалив и спокоен. Он видит картину в целом, я — в деталях. Он делает по дому практически все, потому что многие вещи у него получаются лучше. Он готовит — я мою листья для салата.

Все, что он делает, вызывает у меня восхищение.

Я не любила Францию, хотя она меня хорошо приняла — за мой документальный фильм о Кабакове «Черный квадрат» мне дали премию на Каннском кинофестивале; я не поехала ее получать, потому что считала свой фильм плохим. Мне было некомфортно во Франции: мне казалось, что в стране с таким напластованием культуры просто нет места современному искусству. Я бы никогда не жила во Франции, если бы она очень многому меня не научила.

Александр Родченко — великий фотограф. Он был единственным из русских художников, кто реально рефлексировал. Во-первых, он писал манифесты. Во-вторых, он написал великолепные дневники. Это моя настольная книга.

Никто из фотографов больше не писал — в массе своей они были людьми необразованными. Когда я делала выставку Дмитрия Бальтерманца, ко мне пришли фотографы, которые его знали.

Они сказали: «Вы не представляете, как много для нас значит его выставка!» Он ведь был единственным фотографом с высшим образованием. Очень неплохим математиком.

Источник

Телепередача «Школа злословия». В гостях Ольга Свиблова


Уиджи «Обнаженный город»

Источник: http://civility.ru/olga-sviblova-o-zhizni-i-o-sebe/

Свиблова Ольга Львовна

Про корни Меня вырастила бабушка с маминой стороны. Она дала мне то количество любви, которое нужно человеку, чтобы он вырос нормальным,— нас, как цветы, надо поливать вначале, в сенситивном возрасте. Бабушка была фантастической женщиной, из семьи, где было 16 детей. Папа ее работал каким-то начальником таможни в городе Нежин и мог их всех прокормить.

Но однажды случилась трагедия, странная. У них была любимая сиамская кошка, она спала с отцом. В один прекрасный день утром пришли в комнату и видят — кошка лежит у него на горле и лижет кровь. Перекусила ему артерию во сне… Поэтому я не люблю сиамских кошек. Дедушка с маминой стороны — комбриг Косматов. Был генералом Белой армии, потом генералом Красной армии.

У него была открытая форма туберкулеза, и, когда в конце 1930-х сгустились тучи, он этим воспользовался и уехал в Среднюю Азию, что помогло ему умереть в 1942 году своей смертью. Папа мой работал в Курчатовском институте, делал какие-то лопатки для реактивных двигателей и мечтал, чтобы я была инженером.

Имел огромное количество авторских свидетельств, медалей за изобретения… Я папу обожала, он был теплый. Чужие люди, друзья, дети, собаки — все его любили. Папа умирал в раковом центре, лежал там месяцами, и до сих пор, когда я прихожу на Каширку, меня там все знают — из-за него. Потому что люди с тяжелыми заболеваниями, как правило, думают о себе.

А папа, лежа в больнице, все вокруг чинил. Я там несколько лет назад была, и мне опять показали: “Вот линолеум, который ваш папа залатал, вот стиральная машина — до сих пор работает, вот утюг, который он починил”. Он своими руками делал ремонт, создавал какие-то фантастические дизайнерские люстры из железа, найденного на помойках. У папы был вкус, интуиция на прекрасное.

Если бы он еще не пил, было бы совсем хорошо… Маму безумно любил, она над ним царила. Мама всегда работала,— как лошадь, на трех работах. Она гениальный преподаватель, может стул научить немецкому языку. Никогда не говорила мне, что делать. Когда я спрашивала: “Мама, как поступить в этой ситуации?”, она всегда говорила: “Решай сама”.

Я дико обижалась, думала, что она меня не любит. А сегодня говорю — спасибо мамочка, спасибо. Ты мне дала главное — я умею решать сама.

Читайте также:  Софа - биография знаменитости, личная жизнь, дети

Про детство

Мы жили в замечательной коммуналке, где не было ванной, то есть была, но в ней тоже кто-то жил. В квартире была куча детей и жена милиционера, тетя Клава, такая настоящая русская женщина из какой-то прекрасной деревни, поила нас своим грудным молоком — у нее родилась дочка и молока было столько, что девать некуда.

Во дворе был сарай, рядом всегда туча прирученных дворовых собак, я ужасно их любила. Говорила, что вырасту и буду пастухом собак. Во время фестиваля молодежи и студентов я заболела туберкулезом, ножки отнимались. Врач сказал, что мне надо есть кислую капусту — я ее с тех пор видеть не могу — и заниматься спортом.

В Марьиной Роще на искусственном льду меня водили с двух сторон два тренера — ноги мои были абсолютно диагональные и подкашивались. Дома мама ставила меня на табуретку, сама с палкой стояла и говорила: “Сделаешь пять пистолетиков”. Потом шесть, потом сорок — это она из меня выбивала. Я плакала, а она повторяла: “Не сделаешь — с табуретки не слезешь”.

И до сих пор я глубоко уверена, что в детей кое-что надо вбивать.

Про учение

На психологический, куда я хотела поступать, надо было сдавать биологию. Мама дала мне деньги на частного преподавателя и год ходила без зимнего пальто… Я влюбилась в биологию — цикл развития кольчатых червей казался мне прекрасней, чем музыка сфер. И решила поступать на биофак.

На первом курсе ставила опыт по полиплоидии с бобовыми — у меня была дикой красоты теория, которую бобы должны были подтвердить. Бобы проросли абсолютно не тем образом, и для меня это была трагедия. Но я сделала вывод, что жизнь всегда права.

В результате все-таки ушла на психфак, где у меня была гениальная профессура, большие ученые — Блюма Вульфовна Зейгарник, Гальперин, Лурия, Эльконин, Леонтьев…

Про дружбу

Старых дружб у меня немного, и я совсем не ностальгирую по счастливым 1970-м или 1960-м, когда жили только дружбой. Все равно все, что ты делаешь, ты делаешь только для внутренне очень близкого референтного круга. И мое ближайшее окружение — это люди, которые живут во мне, неважно, общаемся мы при этом или нет.

Там мой бывший муж Алеша Парщиков, которого нет уже пять лет, там мои преподаватели, там художники… Я не могу сказать, что дружу с Ильей Кабаковым, но этот человек изменил мой мир. Нас свел Иосиф Бакштейн, тогда влюбленный в меня.

На нескончаемой лестнице в Доме России, ведущей к мастерской Кабакова, он останавливался на каждой ступеньке и целовал мне ушко. Когда я увидела работы Кабакова — это был шок. Мы проговорили до 6 утра и мир переменился…

Где-то в моей голове живет Паша Лунгин, и я не только смотрю его фильмы, нет, я его глазами всматриваюсь в какой-то кусочек жизни. И мне не нужно с ним для этого каждый день общаться. Я уверена, что личность формируется благодаря встречам с такими масштабными людьми. В моей жизни их было много.

Мы нечасто видимся, они разбросаны по миру, но я точно знаю — это братство. Здесь работает очень звериный инстинкт: выбираешь равных. Только желательно выбирать не равных, а тех, кто больше и выше тебя, тех, кто тебя заряжает…

Про любовь

В 18 лет я собралась под венец с хорошим мальчиком. Для меня первый мужчина и штамп в паспорте — это были совпадающие вещи: я же хотела строить коммунизм, я была моральной девочкой. И вот уже есть дата регистрации в загсе, а я чувствую, что мне все хуже. Вроде бы влюблена, и есть белое платье, и фата, и все как положено.

Но при этом понимаю, что мне не надо за этого человека выходить. Что он хочет детей, а я хочу собачку. И я отравилась — наглоталась снотворного. Мама меня откачала. Я спрашиваю: “Ну что, идти в загс?” Она говорит: “Решай сама”. Так у меня появился штамп в паспорте. Но в тот же вечер, понимая, что за штампом последует все остальное, я сбежала.

Пришла через три месяца разводиться, смотрю на него и думаю: “Боже, какой чужой человек”… А через год появился Алеша Парщиков. Когда нас регистрировали, на вопрос типа: “Согласны ли вы до конца жизни быть вместе?” — он сказал: “Мы попробуем”. Попробовали. Это затянулось на 18 лет. Все эти годы я очень много плакала.

Когда я оказалась без Алеши и обнаружила, что можно не плакать,— это было удивительным открытием. Но я бы не отдала ни дня, ни минуты из тех, что мы были вместе. На свадьбу я связала Алеше шарф с двумя буквами “М” — Мастеру от Маргариты. Я не могла просто жить с мужчиной, мне надо было служить. Это был мой выбор, смысл жизни был в Алеше.

Его поэзия вытесняла все, она мне безумно много дала, построила мой мозг в другом направлении. Хотя когда я его встретила, то была гораздо более образованной девочкой, чем он: знала наизусть половину Цветаевой, Пастернака и так далее. А Алеше незадолго до нашего знакомства друг сказал: “Слушай, твои стихи похожи на Пастернака”.

Он ответил: “Так возьмем водки, пойдем к Пастернаку, выпьем”… Понимаете? Он был гений как бы без культурной прослойки. Но сколько я ему могла служить, столько я служила. Алеша не мог любить, он мог быть влюбленным. А я его любила. Это было то самое сумасшествие, о котором непонятно — продуктивно оно или нет. Просто я знала, что этот человек мне послан.

Я его любила, а вот влюбилась в другого. У него были дети, у меня был Алеша. И было довольно трудно пережить эту влюбленность так, чтобы она никого… чтобы никому не сделать больно. И Алеша… Я думаю, что он даже не догадывался об этом, и соответственно надеюсь, что не сделала больно и семье того человека, который в конце концов все равно с ней расстался.

Бывает наваждение, и ты через него проходишь. Потом в моей жизни появился Оливье Моран, и я смогла полюбить — мужчину, который мне это чувство возвращает. Эта любовь 22 года стоит за мной, любовь человека, которого я не так часто вижу… Не было бы ничего — ни музеев, ни меня сегодняшней, если бы не он. Все, что я сделала, сделано с Оливье.

Не потому, что он давал деньги на этот музей,— это совершенно неважно. Первым его подарком мне был факс, по которому он мне стал посылать: “Люблю, люблю, люблю…” — целые страницы. И так каждый день, и сегодня тоже. Ты, конечно, подпитываешься — от искусства, еще от чего-то, но все-таки любовь — это главный ресурс.

Про успех

Я не понимаю, что такое успех. Моя жизнь — это хождение по минному полю, каждый день здесь что-то взрывается. То, что я обязана быть публичным человеком, да, это обязательство, которое я взяла, когда открыла музей.

Вся цепь моих жизненных событий: математическая школа, факультет психологии, документальное кино, Каннский приз, и приз в Чикаго, и этот музей — все как бы цепь случайностей, но это, конечно, не случайно. Каждый раз я влезала туда, где, мне казалось, зияет дыра.

Можно называть это успехом, но для меня это просто способ существования.

Про главное

Я получаю дикое удовольствие, когда у других что-то хорошо сделано. Меня так научила мама, и спасибо ей за это. Восхищаясь тем, что делают другие, ты сам растешь. В детстве на уроках литературы я серьезно разбирала Чернышевского, это до сих пор один из любимых писателей.

И больше всего мне нравится его теория разумного эгоизма: мы делаем что-то для других не потому, что мы такие хорошие, нет, ни фига. Мы это делаем для себя. Просто одному для себя нужно попасть в список Форбса, а другому нужно, по крайней мере, оберечь свою душу от говна.

Про Бога

За и против
ЗА У каждого направления есть свой зритель… Наиболее распространен сейчас формат фотографий… Благодаря Ольге Свибловой, создавшей Московский дом фотографии и организующей раз в два года фотобиеннале, это наиболее популярная и узнаваемая форма. Василий Церетели, исполнительный директор Московского музея современного искусства

ПРОТИВ

Моя работа с тенями на выставке в МАММ (Мультимедиа Арт Музее, Москва.— “О”) отцензурирована самым беспощадным образом, изменен сам смысл высказывания! Музей изменил название видеоинсталляции на простое “Без названия”, вместо моего “Пропаганда гомосексуализма” — сослались на какой-то новый закон, не уверен, что такой существует.

Давид Тер-Оганьян, художник Я думаю, что верю, а вот что думают там, наверху, проверим, когда встретимся. В юности мне казалось, что вокруг меня есть стакан стеклянный, такая оберега, понимаете? Вот ты идешь, а между тобой и миром есть странная невидимая сфера — мой ангел-хранитель, как бы он ни назывался. И я помню, как это разбилось.

Как много лет я мучительно собирала эти осколки, как выстраивала себя заново, потому что сделала то, что не укладывалось в мои представления. Это не было страшным, так поступают миллионы, это касается какой-то там личной жизни, неважно. Никому не было больно, никто ничего не заметил, но поступать так было не надо. И я за это долго платила.

Про свободу

Я всегда была абсолютно свободной, во мне это растили — спасибо маме и папе. И этот заряд очень трудно растерять. Сегодня, конечно, свободы у меня меньше. Во-первых, потому что больше опыта — лучшие вещи возникают тогда, когда ты еще не знаешь, чего тебе нельзя. Но, в отличие от многих, я считаю, что уроки истории учат.

Так что, исходя из русской истории, надо понимать, что весна, осень, заморозки — это нормальный цикл. Я точно знаю, что мы нормально пройдем свой кусок спирали. Конечно, это оптимистичный прогноз, просто в России надо жить долго. Когда-то на даче Вознесенского мы спорили — надолго ли открылась дверь. Мы думали, что этот глоток свободы во время горбачевской оттепели, он лет на семь.

Надо было спешить, потому что все были уверены, что дверь снова закроется. И, может быть, это дало мне дикий импульс работать. А нам отвалили столько свободы, о чем мы и не мечтали. Ну а то, что началось на Болотной,— я знала, чем закончится. Это нормальная ситуация, ее надо просто пережить, сохранить человеческий потенциал. Все зависит от нас.

Можно сидеть и стонать бесконечно — свобода, несвобода. Но, в конце концов, каждый делает жизнь своими руками.

Про страх

О своей смерти мне думать некогда, но вот близкие — чтобы они не болели, не мучились,— меня этот вопрос очень волнует. Первое желание всегда — чтобы были здоровы те, кто рядом. А на остальные страхи, наверное, у меня просто нет времени. Ну или сил — точнее, есть, но жалко их на это тратить. Про деньги Я много лет была одета из комиссионки на Герцена.

Два раза в год — весной одеться на лето и осенью на зиму — я шла туда, мой лимит был 14 рублей. Я и сейчас могу носить юбку за 10 долларов, мне не всегда нужна вещь с лейблом. Сегодня я покупаю очень разумно, потому что у меня всегда есть карточка мужа. Покупаю редко, потому что вещь должна войти с тобой в контакт, прирасти, как кожа.

Долго идешь к пониманию себя, но когда ты понял — исчезает потребность каждый день менять стиль. Если бы денег свалилось много — я бы купила частный самолет: ненавижу аэропорты, особенно все эти антитеррористические меры, которые мне всегда унизительно проходить.

Еще я покупала бы много искусства, чтобы подарить его в музей, потому что другой ценности для него не вижу. Я, наверное, и должность директора музея выбрала, потому что знала, что никогда не буду большим коллекционером, иначе разорю себя, мужа и всех вокруг. Но я не боюсь бедности: умею сварить кашу из топора, могу работать уборщицей, могу дворником.

Мне не важен социальный статус, не нужны власть и деньги — я не люблю ни то, ни другое.

Про детей

Глубоко уверена, что детям не надо оставлять большого наследства, потому что это их разрушит. Мы должны дать им только образование — вот здесь надо все заложить, лечь костьми, но дать лучшее. А дальше пусть сами выкручиваются. Хорошая ли я мать — не знаю, надо у Тимофея спрашивать.

Думаю, я могла бы дать ему больше времени и наваливать на него меньше своих проблем, взрослых и личных, с момента, когда он родился. И сейчас я каждый день пытаюсь… Вот он сегодня ждет моего звонка, а уже полночь.

Он мне вчера позвонил, но я была настолько уставшая, что не могла говорить. Но он знает, что надо ждать. Другой вопрос — приятно ли ему? Смею надеяться, что он меня понимает.

А что касается дела, которым он занимается, мое отношение будет всегда не материнским, а только профессиональным — как к любому художнику, по гамбургскому счету.

Три слова о себе

Я живая, я люблю future. Это единственное, что мне интересно, и думаю, что мне удается его чувствовать. Во всяком случае — пока. А еще, думаю, что мне дан дар — восхищаться даром других. Служить ему — огромное удовольствие.

Свиблова Ольга Львовна
Официально

Родилась 6 июня 1953 года в Москве. В 1978-м окончила факультет психологии МГУ, позже обучалась в аспирантуре, где писала диссертацию по психологии творчества. С конца 1980-х до середины 1990-х Ольга Свиблова активно занималась документальным кино об искусстве. Ее режиссерские работы “Кривоарбатский переулок, 12” (1987), “Черный квадрат” (1988), “В поисках счастливого конца” (1991), “Дина Верни” (1995) отмечены призами на фестивалях в Лозанне, Канне, Чикаго, Бомбее, Париже. Свиблова с середины 1980-х годов занимается кураторской деятельностью: на ее счету более 500 проектов в области современного искусства и фотографии. В 1996-м она основала и возглавила Московский дом фотографии (в начале 2000-х был объединен с созданным Мультимедиа Арт Музеем в Мультимедийный комплекс актуальных искусств). Во второй половине 1990-х Свиблова организовала и стала постоянным художественным директором Московской фотобиеннале, конкурса “Серебряная камера”, фестиваля “Мода и стиль в фотографии”. В 2006-м открыла Школу фотографии и мультимедиа им. А. Родченко. В 2007 и 2009 годах — куратор павильона России на Венецианской биеннале современного искусства. С 2012-го Свиблова входит в Общественную палату РФ. Член Российской академии художеств. Имеет отечественные и зарубежные награды, в том числе орден “За заслуги перед Отечеством” II степени, орден Дружбы, является кавалером ордена Почетного легиона (Франция), командором ордена “За заслуги перед Итальянской Республикой”, лауреатом премии “За вклад в области культуры” им. В. Де Сика (Италия), премии в области современного искусства “Инновация” (РФ). Замужем за французом Оливье Мораном, имеет сына от предыдущего брака, Тимофея Парщикова (фотограф). Подробнее: http://www.kommersant.ru/doc/2335743

Источник: http://laracon.blogspot.com/2015/03/blog-post.html

Ссылка на основную публикацию